Не знаю даже, где бы и когда мне этот навык смог бы понадобиться. Никогда не испытывал тяги к тому, чтобы менять, перекраивать себя. Всегда предпочитал просто развивать себя раскрытием тех возможностей, которые и так, изначально заложены в моё тело и мою внешность, позволяя природе делать своё дело самой, лишь помогая ей и направляя, а не указывая и командуя.

Однако, из уважения к Учителю, старательно впитывал и осваивал те знания, которые он мне так щедро давала в этой чужой тесной ванной комнате неизвестного дома. Терпел боль, преодолевал уродство, лепил и перекраивал своё тело, подчиняясь её указаниям и заданиям. Только для того, чтобы у меня эти знания в копилке были.

Не могу сказать, что всего за четыре часа я сумел их освоить. Это было бы даже не преувеличением, а глупостью или откровенной ложью. В лучшем случае, я только направление понял, в котором предстоит теперь работать, и первые шаги сделал, переступив тот подсознательный барьер страха, который закрывал от меня это направление.

— Всё, — выдохнул я, наконец, очередной раз, вернув себе своё привычное тело. — Хватит на сегодня. Не готов я больше себя сегодня мучить. Потом продолжим.

— Потом, — как-то задумчиво и загадочно повторила за мной Катерина, которая теперь выглядела, как маленькая девочка с тугой светлой косой и озорными веснушками на лице, сидящая на бортике ванны и беспечно качающая ножками, недостающими до пола. Да — она лично показывала мне сегодня пример того, как тело может меняться, в каких невероятных пределах, никак не ограниченных ни ростом, ни возрастом, ни законом сохранения массы. Ведь, зачем её сохранять, если «лишнюю» массу можно слить раствором воды в тот же унитаз?

Ну, точнее, в унитаз сливал я, а она в ванну — комнатка была совсем небольшая и довольно тесная, так что в ином случае, мы бы мешали друг другу.

— «Потом» не будет, Юра, — сказала маленькая Катерина своим звонким девчоночьим голосом. — Я и так слишком долго ждала. Ты же слышал, что это был ПОСЛЕДНИЙ мой урок. Я не шутила.

— Ты куда-то уходишь? — удивился я, опускаясь задницей на закрытую крышку унитаза, ведь больше в этой комнатушке, всё равно, сесть было не на что. — По-моему, связность современного мира позволяет сократить любые расстояния до нескольких часов быстрого, комфортного или не очень, полёта. Или ты намекаешь, что мой новый статус ограничит меня в личных передвижениях настолько, что я не смогу прилететь к тебе?

— Я не намекаю, я прямо тебе говорю. Не я ухожу, это вы все от меня уходите, — после чего тон её изменился, став полностью серьёзным и требовательным. Так же изменился и её взгляд, которым она буквально впилась в моё лицо, чуть ли не обжигая интенсивностью своего луча внимания. — Время пришло. Выполняй своё обещание!

— Обещание? — перешло простое удивление у меня в раздражённое недоумение. — Какое ещё «обещание»? Когда я тебе вообще что-то обещал? — и даже брови нахмурил, а руки сложил перед грудью.

— Ну, как же? Ты уже забыл? — хмыкнула она. — А как же: «Сотру или заблокирую всю твою память, а потом подброшу тебя туда, где тебя никто не знает, где ты сможет начать свою жизнь с начала. Без своего печального опыта, без багажа прожитых лет, без развитого Дара»?

— Стоп! — вскинулся я, подняв и выставив перед собой правую руку сложенными пальцами вверх, ладонью к ней, поняв, о чём идёт речь. — Хочу напомнить, что это был чистейший мысленный эксперимент с гипотетическим Богатырём-Менталистом и гипотетической неубиваемой Богатыршей Воды, которая не боится смерти! Я тебя неоднократно об этом предупреждал. Это не было обещанием!

— «Богатырша Воды (точнее Ведьма), не боящаяся смерти», прямо сейчас перед тобой, — сказала она всё так же, без улыбки на своём потешно серьёзном детском личике, от выражения которого почему-то смеяться не хотелось. — А ты: официально признанный Богатырь, в том числе и Разума. Все условия соблюдены. Выполняй своё обещание!

— Повторяю: это не было обещанием! — нахмурился я, уперев руки в бока.

— Да наплевать мне, было ли это обещанием или не было! — повысила голосок девочка в смешном немного старомодном платьице, сидящая на бортике ванны. — Я хочу этого! Ты даже не представляешь, как я хочу этого! Каких нечеловеческих усилий мне стоило дождаться того момента, когда ты, ленивая твоя задница, сумеешь подняться до того уровня, когда действительно станешь на это способен! Не представляешь, чего мне стоило не доводить тебя до полусмерти тренировками каждый день твоей жизни! И вот сейчас, когда я добилась, дождалась этого, помогла тебе превзойти самого себя, стать Богатырём, Сянем, Императором! Ты отказываешь мне в этом⁈

— Я… — от диссонанса того, что я видел, с тем, что слышал из уст этой маленькой девочки-ангелочка, я даже потерялся на какие-то секунды.

— Так выполняй обещание! Я знаю, что ты можешь! Я сама видела, как ты сегодня продавил своим Даром сознание Богатыря! Я видела, как на твоих концертах бездумно маршировали Паладины! Я знаю, что ты способен на это!!

— Я… способен…

— Так делай! Сделай это! Убей, наконец, мою память! Убей мою боль! Убей эту невыносимую тоску, которую не могут заглушить ни истовые, иступлённые молитвы Богу в стенах монастыря, ни наркотики, ни самый страшный и развратнейший блуд, на какой только способна человеческая фантазия! Убей! Убей! Убей меня!.. — уже не сдерживаясь, открыто кричала она, перекосив своё милое детское личико совершенно не детской гримасой боли и ярости, какой никогда, ни за что не должно было быть на лице ребёнка. Не имело право быть.

— Но…

— Что «но»? Какие ещё могут быть «но»⁈ Просто, сделай это уже, наконец!! Будь мужиком, возьми на себя ответственность!

— Но, я ведь никогда и ни с кем такого ещё не делал. Никогда не тренировался работать с чьей-то памятью, —совершенно честно сказал ей. Я бы ещё и отступил на пару шагов от этой её яростной вспышки, от которой вода в трубах мелко и страшно завибрировала… во всём районе. — Я могу в чём-то ошибиться, что-то сделать не так, сделать хуже…

— Хуже⁈ Хуже?!!! — взвилась она ещё пуще прежнего. — Ты не сможешь сделать хуже! Ничего не может быть хуже! Не бывает хуже!!! Не думай об этом, просто, сделай!

— Но ты ведь действительно можешь умереть в процессе, — произнёс я, всё-таки, последний свой довод, хоть и понимал уже, что он никак не будет воспринят в серьёз. Но я должен был, обязан произнести его, озвучить. Просто, чтобы озвучить.

— Да плевать мне на это, как ты не понимаешь⁈ Я хочу умереть! Я хочу умереть уже целые столетия! Я хочу туда, в небытие, по ту сторону жизни, к моим бедным, прекрасным детям, к моей милой семье, к себе самой, чистой и невинной… Убей меня, если сможешь! — продолжила свою истерику она, временами перескакивая с русского на немецкий и обратно, что, впрочем, мне никоим образом не мешало её понимать, так как и Дар работал, и немецкий я знал. — Я хотела умереть, когда приползла к Ивану из польского плена. Я хотела умереть все те годы, что провела, запертой в монастыре, все те годы, что молилась Богу, что молила его, что умоляла его забрать меня с этой земли, что умоляла его даровать мне смерть или забвение… но Бог был глух к моим молитвам! Он не забрал меня, только сделал память острее, а я, бесясь на него, продолжая тренироваться, подчиняясь распорядку и уставу монастырской жизни, стала лишь более сильной и живучей. Мой Дар, моё Проклятье, развивался и становился мощнее, делая задачу умереть всё более и более невыполнимой… — перевела она дух. Затем продолжила.

— Я мечтала умереть, когда меня вытащили из монастыря и привели на войну, в которой умер мой брат — последний близкий мой родственник, который, пусть, по-своему, но действительно заботился обо мне, который любил меня, и которого любила я, который был мне, как второй отец… Я мечтала умереть, бросаясь в бой на тех Бояр-предателей, которые его убили в спину, как трусы! Я надеялась умереть, когда ставила Дружину, в гордыне своей не желавшую подчиняться «какой-то бабе» на колени. Я отчаянно стремилась умереть, когда бросалась во главе этой Дружины на захватчиков Бонапарта, топтавших нашу землю… Я отчаялась умереть, когда гнала их полки через всю проклятую Европу, стирая с лица земли столицы тех, кто осмеливался противиться нам… Я не переставала мечтать о смерти, обливаясь слезами, когда предавалась самому разгульному и развратному блуду из тех, что вообще можно было представить, когда боящиеся смотреть мне в глаза Князья и Бояре посадили меня на Трон после победы в той войне, в которой не было и не могло быть победителей… — слова лились из неё рекой, долго сдерживаемой плотиной, которая сейчас почему-то рухнула и выпустила всю эту грязную, мутную боль, что за внешне приличным фасадом таилась.