— За идеальное партнёрство, — ответила она и отпила. Игристая, холодная жидкость взорвалась во рту миллионом пузырьков, как и её чувства.

И тогда маски, которые они так тщательно носили даже наедине друг с другом — маска холодного стратега и маска сдержанной, умной союзницы — начали трескаться и спадать. Адреналин требовал выхода. И он вырывался смехом.

Эвелина засмеялась первой, отставив бокал и опустившись в кресло. Это был не светский смешок, а настоящий, грудной, почти беззвучный от напряжения смех.

— Боже, — выдохнула она, — этот момент, когда антиквар… этот жалкий человечек… вбежал в зал с таким трагическим лицом, будто мир кончался! Театральность высшей пробы!

Доминик, прислонившись к каминной полке, тоже рассмеялся. Его смех был глубже, тише, но в нём не было ни капли привычной иронии. Было чистое, почти мальчишеское удовольствие.

— Я думал, Вентрис упадёт в обморок прямо на гравюру, — сказал он, и его губы растянулись в непривычно широкой, открытой улыбке. — А ты… ты смотрела на него с таким наивным, сочувствующим ужасом! «Бедный, бедный сэр Годфри!» — это было шедеврально.

Он назвал её «ты». Не «Эвелина», не «леди Блэквуд». Просто «ты». И она даже не заметила, настолько это было естественно в эту минуту.

— А вы! — воскликнула она, указывая на него пальцем. — Вы стояли у колонны, такой невозмутимый, а в глазах у вас… я видела! Вы наслаждались каждую секунду!

— Конечно, наслаждался, — признался он без тени смущения, отпивая шампанское. — Это был наш совместный триумф. Наш. Я планировал, но без твоего умения вести игру в салоне, без твоего чутья на людские слабости… это было бы невозможно. Ты была идеальна.

Он снова сказал «ты». И его слова «ты была идеальна» прозвучали не как деловая оценка, а как нечто гораздо более личное, восхищённое. Они оба были раскованны, непринуждённы, как никогда. Они перебивали друг друга, вспоминая детали, жестикулировали, их разделяло всего несколько шагов пространства, но ощущалось, что никакого пространства между ними нет вовсе. Они были единым целым, разгорячённым победой дуэтом.

— Помнишь, как он, — начала Эвелина, заливаясь новым смехом.

— Да! — перебил Доминик, уже зная, о чём она. — Когда он полез за носовым платком и выронил футляр! Звук, с которым та «гравюра Дюрера» шлёпнулась на паркет! Я думал, я не выдержу.

Они смотрели друг на друга, и в их взглядах не было уже ни тени прежней настороженности, ни холодности, ни дистанции. Было лишь взаимное, безудержное восхищение, признание силы и ума друг друга, и что-то ещё — что-то дикое, радостное и очень, очень опасное, что рвалось на свободу после долгих недель сдержанности и контроля.

Он отставил пустой бокал, сделал шаг вперёд. Она, всё ещё сидя в кресле, подняла на него взгляд. Смех постепенно стих, но эйфория никуда не делась. Она превратилась в нечто более плотное, более жаркое. Воздух в кабинете, ещё минуту назад звонкий от смеха, вдруг стал густым и тяжёлым, как перед грозой. Они смотрели друг на друга, и все барьеры — герцог и его жена по контракту, командир и его агент, два одиноких сердца за ледяными стенами — рухнули, рассыпались в прах под натиском этой невероятной, завораживающей близости. Остались только он и она. Двое людей, которые только что свергли целый мир и теперь стояли на его развалинах, одни, невероятно сильные и невероятно уязвимые друг перед другом.

Этот момент наступил не как резкий обрыв, а как естественное, неумолимое затихание. Их смех, ещё секунду назад звонкий и беззаботный, растаял в воздухе, словно его поглотила внезапно наступившая глубокая, звенящая тишина. Она пришла не извне — она вырвалась изнутри, из самой сердцевины того осознания, что медленно, но верно начало овладевать ими обоими.

Эвелина всё ещё сидела в кресле, но её поза из расслабленной и раскованной вдруг стала неестественной, застывшей. Она чувствовала, как каждый мускул её тела напрягся, будто готовясь к прыжку или к обороне. Её пальцы, только что живо жестикулировавшие, теперь вцепились в бархатную обивку подлокотников, и она чувствовала каждый ворсинок, каждый стежок. Её дыхание, учащённое от смеха, ещё не успокоилось, и оно звучало теперь неприлично громко в этой внезапной немоте, прерывисто и неглубоко, застревая где-то в горле.

Доминик стоял перед камином. Он перестал улыбаться. Его лицо, ещё мгновение назад озарённое той редкой, открытой улыбкой, постепенно застывало, но не в привычную ледяную маску. Нет. Оно было лишено всякого выражения, стало гладким и непроницаемым, как поверхность тёмного озера в безветренную ночь. Только его глаза — его глаза были живыми. В них больше не было торжествующего огня. В них разгоралось что-то иное, более глубокое, более тёмное и невероятно интенсивное. Они были прикованы к ней с такой силой, что ей казалось, будто его взгляд — это физическое прикосновение, жгучее и неотвратимое.

Он был так близко. Всего в трёх, от силы в четырёх шагах. Достаточно близко, чтобы она могла разглядеть мельчайшие детали: тень, которую отбрасывали его длинные ресницы на скулы, едва заметную нервную пульсацию у виска, твёрдую линию сжатых губ. Достаточно близко, чтобы чувствовать исходящее от него тепло, смешанное с запахом ночного воздуха, дорогого мыла, древесины камина и чего-то сугубо мужского, что было его и только его. Этот запах обволакивал её, проникал внутрь, вытесняя всё остальное.

Воздух в кабинете перестал быть просто воздухом. Он стал густым, вязким, наэлектризованным, будто наполненным мельчайшими искрами, готовыми вспыхнуть от малейшей искры. Дышать им было тяжело, каждый вдох требовал усилия, каждый выдох отдавался глухим стуком в ушах. Тишина между ними не была пустой. Она была наполнена гулким биением двух сердец, яростно колотившихся в унисон, словно барабаны, отбивающие ритм надвигающейся бури. Она была наполнена памятью о тысяче мелочей: о случайных прикосновениях пальцев при передаче документов, о взглядах, быстрых и оценивающих, о его руке на её спине, когда он вёл её через бальную залу, о том, как их плечи почти соприкасались за рабочим столом во время долгих ночных совещаний.

Исчезли слова. Все слова, которые они так искусно использовали — для споров, для обсуждений, для шуток, для построения сложных интеллектуальных конструкций, — вдруг оказались бесполезным, бледным шумом. Они утратили смысл. Они стёрлись, растворились в этом наэлектризованном пространстве между ними. Язык, на котором они так прекрасно научились понимать друг друга в деле, теперь предал их. Осталось только то, что было глубже любых слов. Остались взгляды.

Её взгляд, широко открытый, почти испуганный, но в глубине — с вызовом и жгучим любопытством, впивался в него. Она видела в нём теперь не герцога, не командира, не партнёра по опасной игре. Она видела мужчину. Сильного, опасного, раненого, невероятно одинокого и такого же захваченного этим мгновением, как и она.

Его взгляд был тяжёлым, всепоглощающим. Он скользил по её лицу, как бы заново открывая его: останавливался на её слегка приоткрытых губах, на румянце, всё ещё лежащем на щеках, на блестящих от возбуждения глазах, на беспорядочной пряди волос, выбившейся из сложной причёски и падавшей на шею. Он изучал её не как объект, а как территорию, которую нужно завоевать, или как тайну, которую, наконец, решил разгадать. В его взгляде не было вопроса. Было утверждение. Признание. И голод. Такой же дикий и неконтролируемый, как тот, что медленно разливался по её собственным жилам, сжимая низ живота тёплой, тяжёлой волной.

Они замерли в этом немом поединке, в этой тишине, которая кричала громче любых признаний. Все выстроенные за месяцы стены — стена его ледяного безразличия, стена её гордой самостоятельности, стена сухого делового контракта — дали трещину, зашатались и рухнули, рассыпаясь в пыль под тяжестью этого простого, неопровержимого факта: они были мужчиной и женщиной. И между ними было только это несколько футов пространства, наполненное гулом невысказанного влечения, уважения, ярости, боли и того невероятного единства, что родилось сегодня в пламени общего триумфа.