Мужчина скомандовал — и ворота ангара медленно разошлись в стороны, торжественно пропуская дебютантку на первый её бал. Словно красуясь перед всеми, на бесшумных шасси выехала «Звезда Лилея».

По толпе восхищённо пронеслось:

— Ох!..

Она отличалась от своих собратьев удлинённой и обтекаемой формой хромированного фюзеляжа. Тонкие, но при этом мощные аэрокрылья расходились в стороны — и под каждым, как оперение птицы, виднелись тонкие пластины закрылок. Лопасти воздушного винта вращались, пока неторопливо, втягивая разгорячённый поток, пробуя его на вкус.

Летун остановился напротив трибун восторженной публики. Все затаились. Над огромным полем повисла тишина.

Летатель в кабине «Лилеи» кивнул кому‑то и направил аппарат на полосу разгона.

Винты застрекотали, набирая бешеные обороты. Летун двинулся стремительно вперёд, увеличивая скорость. Нужный предел «Звезда» достигла быстрее обычных аппаратов — стрелой оторвалась от земли, втягивая шасси, и взлетела ввысь.

Воздушный поток гудел, сопротивлялся — но она уверенно шла к своей цели. В переливах солнечного света казалось, что «Лилея» сотворена из чистого золота.

Настал момент, когда летун завис, словно птица в воздушном пространстве. И… дюжина белоснежных парусов по очереди расправила свои полотна вдоль хромированного фюзеляжа. «Лилея» напоминала корабль, который лёг в дрейф — но только вместо моря она выбрала небо.

Это было невероятно. Даже мы с Марко, повидавшие немало, были поражены невероятной, искусственно созданной красотой.

Происходящее вернуло в детство, когда, заприметив летун, мы бросали всё и мчались вслед за ним, выкрикивая забавные стишки. Собравшаяся толпа, я и Марко напоминали тех самых мальчишек. Все, как по команде, задрали головы вверх и наблюдали за полётом белоснежно‑золотой «Лилеи».

Либо жара, либо моё испорченное от работы с бумагами зрение исказили картинку происходящего — показалось, что летун дёрнулся и сменил траекторию. Протёр глаза, но нет: «Звезда» действительно накренилась на один бок и резко развернулась в воздухе — с пятью сорванными парусами.

Под давлением воздушного потока оборвались стропила, и оставшиеся паруса один за другим беспомощно обвисали рваными лоскутами.

Отказавшие паруса — не самое страшное, что могло произойти с летуном. Аппарат спокойно пикировал и приземлялся неповреждённым, если летателю хватало мастерства. Не было сомнений, что за штурвалом «Лилеи» сидел лучший — как никак, заказ самого императора.

Но когда крыло выгнуло дугой, словно картонное, мы поняли: большая беда неизбежна.

Рванули в сторону предполагаемого крушения. Как состоящие на службе Его Величества, мы просто обязаны были оказать необходимую помощь. Предугадывая самое страшное, побежали к моторону — чтобы через несколько секунд мчаться на полной скорости к месту предполагаемого крушения.

И тут летун накренился и сорвался вниз.

Полигон вздрогнул, земля вздыбилась. «Лилея» рухнула, как подстреленная птица: выгнутое крыло отлетело в сторону. Скрежет металла, крики ужаса, кровь…

В предсмертных судорогах «Звезда» сносила всё на своём пути, одновременно разваливаясь на части. Оторванные куски калечили и убивали тех, кто мгновение назад так восхищался передовой мыслью инженерной науки.

Навстречу, почти под колёса моторона, выскочили двое. Они одним движением перемахнули в салон — и мы на всех парах помчались прочь. В зеркалах заднего вида оставалось беспросветное облако пыли. Ещё немного — и выскочим из зоны поражения.

Не успели…

Оторванное крыло на полной мощи, бороня землю, вылетело из плотной взвеси пыли и снесло нас, как детскую игрушку. Осколки стекла, звуки мятого железа, стоны страданий — это последнее, что я запомнил тогда.

Очнулся в белой палате. Голова взрывалась от боли. Вкус крови во рту отдавал железом. Хотелось пить. Медленно огляделся по сторонам. Суета — но не возле меня.

Несколько лекарей осматривали Марко и какого‑то парня, которому повезло меньше всех. Он был перебинтован от самой макушки до пальцев стоп и лежал на растяжках.

К вечеру я уже ходил — вернее, еле переплетал ногами. Отделался сотрясением мозга, парой ушибов и тройкой выбитых зубов.

При всей видимой целостности Марко не приходил в себя. Его крепкое тело натренированного бойца безвольно распласталось на хромированной койке лазарета. Эфир Марко временами искрил — отчего я впадал в отчаянье. Это сигналило о том, что мой друг постепенно уходил за черту, а бесконтрольная энергия рвалась наружу.

Перехватил еле тёплую ладонь — и эфир змеёй с его руки тягуче переполз ко мне. Опасная процедура: нельзя столько энергии одному, и не посвящённые в любой момент могут увидеть необъяснимое зрелище.

Не спал ночами, сидел рядом и молился — не знал, что умею.

А тот, на соседней койке, весь переломанный парень, изредка стонал и просил воды. Позже узнал у лекарей, что это тот самый летатель — из кабины злосчастной «Звезды Лилеи».

Марко не стало через три дня… Он так и ушёл, не приходя в сознание.

Того летателя не винил — винил себя: что был за рулём, что не успел развернуться, что Марко не стало из‑за меня. Умом понимал: это фатальная случайность, трагическая ошибка. Но чувство вины разрывало меня на кровавые куски.

Кто‑то сказал, что случайности неслучайны. Жаль, что некоторые из них происходят с дорогими для нас людьми.

После потери Марко ходил в лазарет и навещал того парня каждый день, а вечером напивался до беспамятства в ближайших барах. Кроме меня к нему никто не приходил.

Он молча лежал и обречённо рассматривал потолок. В следующий месяц, когда с него сняли гипс, выглядел как иссохшая мумия. Помогал ему расхаживаться, приводя в тонус дистрофичные мышцы.

Он знал, что под тем летуном погиб мой друг, — и это омрачало наше общение. Его, как и меня, уничтожала вина.

Ужасная трагедия связала меня и этого парня крепкой нитью. Я видел в нём Марко и всей душой желал загладить вину перед ним.

Надеюсь, на небесах он всё видит…

Так в моей жизни появился Элай Баркли — тот самый летатель из «Звезды Лилеи».

Тогда я ещё не знал, что Баркли был летателем высшей звезды, номер один своего поколения.

Это тот пузатый конструктор‑инженер всеми силами стремился угодить монаршей особе и состряпал летун с огромными просчётами. Но ответил за всё Баркли. На службе его не восстановили — списали как ненужного. Всю вину за аварию свалили на него. Вдруг оказался ненадёжным, запорол такой блестящий проект самого императора — а император таких промахов не прощал. В личном деле поставили печать: «К дальнейшей службе не годен».

После выписки Элай сорвался словно с цепи: беспробудные пьянки, продажные женщины, ссадины на лице от беспорядочных драк. И эта дурацкая привычка постоянно курить.

Как друг — а я считал себя таковым — чувствовал ответственность за него. Хотя самому нужно было решать затянувшуюся проблему с употреблением зерновой. Нам обоим необходимо было выбираться из этого дерьма и жить дальше.

Элаю нужна новая цель, новая работа, а мне…

После случившегося Баркли, как прокажённого, никуда не брали. Хотел ему помочь, но не знал чем.

Очередной приступ тоски по Марко навёл на мысль: «Может, Элая в Ловцы?»

На первый взгляд — просто, но не совсем. Все Ловцы в ордене были призванными. Их никто не искал, не высчитывал — они приходили сами: кто‑то ошибался дверью, кого‑то эта дверь привлекала своей необычностью, кто‑то видел её во сне. У каждого был свой путь к дверям ордена Ловцов.

В один из дней решил проверить Элая на «пригодность». Повод придумал подходящий — передать письмо одной эйри.

Мы подъехали к главному Деловому Дому в центре Димерстоуна, где располагались конторы ведущих фирм столицы. Там прописался и основной орденский отдел.

На первом этаже Дома ровным рядом выстроились тринадцать одинаковых входных арок. Обычные люди, проходя мимо, видели только двенадцать. Две из них имели одинаковый адрес. На письме красовался именно он.