Компасов всего пять — пять на всю империю. Кто их сотворил, никто не знал. Поэтому эти вещицы на особом счету, и относились к ним трепетно. Раритеты всегда находили нужных людей. Никогда не ошибались — до вчерашнего дня.

Ещё отчёт надо писать о проваленном задании. Каждый раз скрипел зубами, чтобы заполнить очередной формуляр. Никогда не любил бумажную работу, но Вард с меня не слезёт, пока не получит подробный протокольный лист. Не по мне эта работа. Не по мне…

Моя душа желала неба…

Так, хватит валяться в постели — надо показать ей дом, как и обещал вчера: где опасно ходить, где нет.

Постучал в дверь напротив. В ответ — тишина. Приоткрыл дверь: в комнате Ивы не оказалось.

Тучи грозовые! Куда она ушла? А если свалится куда‑нибудь, сломает что‑нибудь? Хотя ей не привыкать… Неужели на кухне? Скорее всего. Половина дня прошла, а девчонка голодная. Вот досада! Там же целые отряды грызок полегли в схватке с голодной войной.

Я разучился заботиться о ком‑то: жизнь одиночки научила меня думать только о себе. Сейчас — в полной растерянности. Ведь Элай Баркли давно не герой таких историй. Месяц, возможно, больше — вся забота о девчонке Стужевой лежит на мне.

Одному проще и… не так больно.

Перепрыгнул целый лестничный пролёт — как в детстве. Я был нетерпеливым ребёнком и хотел побыстрее оказаться возле пыхтящего очага в тот момент, когда доставали ароматные булки к завтраку.

Девочка‑Стужа меня не заметила. И когда я успел придумать для неё уникальное имя? Звучит хорошо. Мне нравится.

Стоя на коленях ко мне спиной, она тщательно оттирала пол, при этом напевала какую‑то весёлую песню себе под нос. Мне показалось, что в этот момент Ива улыбалась.

Сквозь тунику, которая была велика ей на несколько размеров, выделялся изящный силуэт спины. В балахонистой одежде она казалась ещё тоньше. Закатанные до колен штанины оголяли худые щиколотки, которые тростинками тонули в грубых незашнурованных ботинках. Одно движение — и она могла спокойно вынырнуть из башмаков и остаться совершенно босой.

Ухватилась за край стола и медленно поднялась с колен, вытирая влажные ладони о штанину.

— Ух! «Ну и молодец я!» — с отдышкой от усталости произнесла она.

— Молодец, — подтвердил я.

Она резко обернулась. Волосы, обрамляющие её лицо, от влаги ещё больше закрутились в золотистые завитки.

Дожди проливные! Да меня клинит от её волос.

Она схватила непонятно откуда взявшийся цветок и побежала прочь. Только и успел перегородить ей путь рукой. Пора обедать. Теперь у меня роль заботливого папаши, брата… кого там ещё?

Мы с дедом не любили есть в трапезной комнате: нам казалось, что еда теряла половину своего вкуса и аромата. Нам нравилось сидеть за маленьким столом в углу кухни — потому что именно здесь по‑настоящему совершалось кулинарное таинство.

Давно здесь не пахло наваристыми супами, жареным мясом, горячими пирогами.

В последние лета я замкнулся в своём убежище одиночки. Мне хватало кабинета и маленькой лаборатории за стеной, где я заваривал утренний ковей среди колб и мензурок.

Вид прибранной кухни меня вернул в моё солнечное детство. До одури захотелось, как раньше, сесть в угол и вдохнуть запах сдобы.

В продуктовые лавки не ходил — не к надобности было. Сосед, пекарь, добрый друг моего деда, который помнил меня с сызмальства, по утрам оставлял корзину с молоком, горячим хлебом и бруском масла в серой бумаге.

— Я отлучусь на минутку. Никуда не убегай, — сказал я.

Она кивнула и послушно села за стол.

Корзина, как обычно, стояла возле центрального входа. Захватил из лаборатории молотые зёрна ковея и спустился обратно.

Намазал масло и слой сельского конфитюра на уже остывший хлеб — хотя корочка оставалась хрустящей — и подал ей.

Ива молча следила за моими действиями, пока я суетился возле плиты.

Поставил две чашки ковея с молоком на стол и сел напротив.

Она сделала глоток горячего напитка и поморщилась.

— Что? Слишком крепкий или горячий? — поинтересовался я, откусывая бутерброд.

— Нет, просто необычно. Я ни разу не пила ковей, — пожала плечами и сделала ещё глоток.

— Могу заварить ароматные травы, если хочешь.

— Благодарю. Ковей для меня в новинку. Но мне понравилась его приятная горчинка.

Еда была простой и вкусной. Жаль, что слишком поздно оценил красоту в простоте.

Между нами возникла неловкая пауза. Каждый из нас не знал, как перейти на разговор «по существу». Она не знала, что спрашивать, я не знал, с чего начать.

— Я сейчас поеду на службу. Мне нужен твой адрес, — наконец произнёс я.

— Зачем?

— Забрать твои вещи.

— Не нужно. Я не собираюсь здесь оставаться.

От её спокойной уверенности моя бровь поползла вверх. Усмехнулся, мысленно ответив: «Девочка, тебя никто не спрашивал», — но вслух произнёс другое:

— Ты не понимаешь всей опасности.

— Тогда объясните «опасность». Может, пойму.

Мне не хотелось ссориться. Обречённо кивнул, соглашаясь. Рано или поздно объяснять всё равно придётся.

— Это непростой разговор — прежде всего для тебя. Сложно будет смириться с тем, что узнаешь. Твоя жизнь разделится на «до» и «после». Ты готова к этому?

Она неторопливо допила свой ковей и с какой‑то трогательной грустью в зелёных глазах посмотрела на меня.

— А разве она уже не поменялась? В чужом доме с незнакомым человеком. И в полном неведении, что ждёт меня дальше. После вчерашнего моя жизнь УЖЕ не будет прежней. Я готова.

Я потёр виски в надежде, что головная боль отступит. Безуспешно.

Всепоглощающая тьма! Как же тяжело начинать такие разговоры — словно маленькому ребёнку объяснять устройство мира: половину не поймёт, половину поставит под сомнение.

— Тогда… начну издалека, — глубоко вдохнул и выдохнул. Теперь обратного пути для неё не будет. — Рядом с нами существует тонкий мир Агилон, где обитают Стражи — человекоподобные крылатые существа.

Она нервно хихикнула. От этого её взъерошенный пучок на голове вызвал дикое раздражение.

— Либо я продолжаю рассказывать, а ты молчишь и внимательно слушаешь, либо уезжаю по своим делам — и твои вопросы меня больше не интересуют.

От моего замечания она напряглась и опустила голову.

— Извините, я буду слушать внимательно.

Дожди проливные! Ощущаю себя папашей, который отчитал свою дочь за погнутое колесо на велокате.

— Ива, отнесись к тому, что говорю, серьёзно. Это напрямую тебя касается. Возможно, даже жизнь зависит.

На меня она больше не смотрела, а мне хотелось окунуться в зелёное сияние глаз, хотелось рассматривать бледное лицо и замирать, глядя на губы, которые она кусала от волнения…

Опять. Меня понесло. Вот же гром и молния!

Никакая она не Страж. Ива — настоящая нимфа, дикое дитя леса. Ох, не к добру праздник Листопадов преподнёс мне такой подарочек.

В этот момент я будто заледенел — неприятный озноб прошиб моё тело. Передёрнул плечами и продолжил:

— Агилон — пристанище ангелов. При рождении человеку назначают двух. Белокрылый записывает в свои свитки добрые свершения и светлые намерения; чернокрылый — тёмные замыслы и дела мрачные. Они сохраняют в человеке баланс света и тьмы.

Вся их суть заключалась в некоторых строках из книг древних писаний. Некоторые из них звучали так:

«…чистый свет ослепляет, себя познать не позволяет…»;

«…не познав тьмы своей, к свету не подняться…»;

«…не поймёшь, насколько добр, если не поймёшь, насколько зол…»;

«…не познавший глубины, не познает высоты…».

Подобными фразами я мог сыпать следующую половину дня. При подготовке в Ловцы Вард заставлял штудировать древние манускрипты, а некоторые отрывки настаивал заучивать на память.

Глотнул ковея, сделал осознанную паузу — для неё. Я выдавал историю небольшими крупицами, давая ей возможность осмыслить. Она слушала внимательно, временами хмурилась.

Мой ковей закончился, а я остановился только на половине — не дойдя до самого важного.