Я сменила тактику и наклонилась, чтобы отрегулировать громкость. Мои пальцы слегка коснулись его предплечья, когда я возвращалась назад, лёгкое, но намеренное прикосновение.

И снова никакой реакции. Его взгляд по-прежнему был устремлён вперёд.

Острая боль переросла в жжение разочарования и что-то ещё, чего я не хотела говорить. Мои попытки были едва заметными, но, если бы он был заинтересован, они бы вызвали лишь дерганье, вздох – всё, что угодно, кроме холодного, молчаливого безразличия.

— Ты уже приняла решение насчёт «Блэккасла»? — спросил Винсент. Его голос звучал немного напряжённо.

Он хотел поговорить о работе? Я сдаюсь.

— Пока нет, — я постаралась сдержать ворчание в ответе. — Я всё ещё взвешиваю все за и против.

Обычно у кандидатов был один-два дня на принятие решения, но, когда я попросила у HR-отдела больше времени, они, к моему удивлению, его предоставили. Окончательный ответ им был нужен только в декабре, что было необычайно щедро.

Я не могла решить, хорошо это или плохо. Они действительно хотели, чтобы я работала с моим графиком, или им было всё равно, чтобы получить быстрый ответ?

— Хочешь поговорить об этом? — спросил Винсент. — Ты оказала мне моральную поддержку. Я рад отплатить тебе той же монетой.

Конечно. Если бы я только могла сформулировать все «за» и «против». Мои практические потребности и мои сложные чувства к Джонсу, отцу и корпоративной культуре команды диетологов сплелись в паутину, распутывать которую у меня сейчас не было сил.

— Спасибо, но я разберусь. Мне просто нужно ещё немного времени, чтобы подумать. — Я смотрела в окно, и моя прежняя тревога из-за спора сменилась приступом усталости. Весь день грозил дождь, и вот наконец-то небо разверзлось. Крупные капли воды забрызгали окно, затуманивая вид на город. Это был уже четвёртый ливень за столько же дней. — Боже, как я устала от дождя. В такие недели я особенно скучаю по Сан-Диего.

— Я никогда там не был. Каково было там расти? — Винсент звучал искренне заинтересованно.

— Мне, по большей части, очень нравилось. Погода великолепная, пляж рядом, а люди довольно непринуждённые. Но очень долго мы были только с мамой. У неё, скажем так, более лос-анджелесский характер, поэтому мы не очень-то вписывались в общество соседей. Это были постоянные перепалки. — Вырости в Сан-Диего – это одно, а расти с мамой – совсем другое.

— И она не хотела переезжать в Лос-Анджелес?

— Она так и сделала, но это непростой город для матери-одиночки. Мне также кажется, ей понравилось, насколько Сан-Диего стал меньше. Большая рыба в маленьком пруду и всё такое.

Винсент издал тихий горловой звук. Выражение его лица было подчеркнуто нейтральным, но всякий раз, когда мы говорили о моей маме, атмосфера вокруг слегка менялась, словно он изо всех сил старался обуздать свои мысли.

— А как насчет тебя? — спросила я. — Каково было расти в Париже?

— Там были свои взлёты и падения. Это прекрасный город. Великолепная культура, отличная еда, отличный общественный транспорт. Но, когда я переехал туда, я не очень хорошо говорил по-французски, и поначалу было трудно заводить друзей. Со временем стало лучше, но... — Он на мгновение замолчал. — Не знаю. Наверное, я никогда не чувствовал себя в полной мере французом.

У меня сжалось сердце. Трудно было представить, чтобы Винсент чувствовал себя чужим где бы то ни было. Он был притягательным, таким ярким и полным жизни, что мог привлечь в свою обитель даже самые одинокие тени. Невозможно было войти в комнату, где он находился, и не попасть в его орбиту.

Но, как показали последние несколько недель, он тоже был человеком. Он не родился знаменитым, и у него были те же сомнения и страхи, что и у всех нас.

— Если тебе от этого станет легче, я живу в Лондоне уже полтора года, но до сих пор называю чипсы «фри», а чипсы — «чипсами» (прим. с англ: «I still call chips ‘fries’ and crisps ‘chips’». в Британии chips = жареный картофель, crisps = упакованные хрустящие чипсы; в США fries = жареный картофель, chips = упакованные чипсы), — сказала я. — И это всего лишь ещё один диалект английского, а не совершенно новый язык.

Смех сорвался с губ Винсента.

Я улыбнулась, но новое сообщение привлекло мой взгляд к телефону.

Мейсон: Ты уже составила расписание на пятницу?

Мейсон: Никакого давления! Просто хотел узнать, нужно ли мне изменить бронирование столика на ужин :)

Черт. Я совсем забыла ему написать после того, как оставила его в подвешенном состоянии на прошлой неделе.

Чувство вины пронзило меня.

Я: Мне очень жаль, но я не смогла отпроситься с работы. В пятницу я всё равно не смогу.

Мейсон: Ничего страшного. Ты свободна ещё на одну ночь?

Я прикусила губу. Он был настойчив.

Мы остановились на красный свет, и взгляд Винсента впился мне в щеку, пока я размышляла над ответом.

Стоит ли мне дать Мейсону шанс или лучше оборвать эту нить сейчас, вместо того, чтобы тянуть его за собой?

К черту все.

Я напечатала ответ и положила телефон в карман, решив больше не брать его в руки, пока не вернусь домой.

— Кто это был? Скарлетт? — небрежно спросил Винсент.

— Нет, это был Мейсон. Тот парень, с которым я познакомилась в игровом зале, — добавила я на случай, если он не помнит. — Он, э-э, пригласил меня на свидание.

Я не была уверена, зачем я поделилась этой информацией, но было уже слишком поздно что-либо менять.

Загорелся зелёный свет. Винсент снова переключил внимание на дорогу, его руки едва заметно сжали руль.

— Что ты сказала? — В его голосе слышалась скука.

— Я сказала «нет». — Каким бы идеальным он ни казался на бумаге, Мейсон меня в таком виде не интересовал, и я бы хотела, чтобы кто-нибудь сказал мне правду, окажись я на его месте.

Винсент не ответил. Но я могла поклясться, что видела тень улыбки на его губах до конца нашей поездки домой.

Через неделю после ужина с «Зенитом» я отправился на наш следующий матч в Манчестер. Он находился в четырёх часах езды от Лондона, но энергетика на стадионе была заметно иной. Неспокойной, почти взрывной.

Море красно-белых красок на трибунах наглядно напоминало, что мы больше не на своей земле. Всегда тяжело расставаться с преимуществом своего поля, но этот матч пока что стал особенно ужасным. Галлахер и Дормунд оказались на скамейке запасных из-за травм в первом тайме, и нам оставалось забить один раз, чтобы выиграть до конца матча.

Мои лёгкие горели. Рубашка промокла от пота, а мышцы ныли, но мы были так близки к ничьей.

Давай, Донован.

Толпа взревела, когда Ашер завладел мячом. Он рванул к воротам, его...

Пронзительный свист пронзил воздух.

С трибун раздались растерянные крики, и матч остановился. Судья подбежал к нападающему «Манчестера», который лежал на земле, сжимая колено.

Сердце бешено колотилось, когда я бежал навстречу шуму. Это был такой очевидный театр. Ни за что на свете судья не дал бы «Манчестеру» штрафной за такое.

— Давай, судья! — услышал я крик Ашера, когда оказался в пределах слышимости. — Я его едва коснулся!

Другой нападающий драматично застонал, словно в него выстрелили. Ублюдок.

— Я всё видел. Он упал сам, — возразил я, поддерживая Ашера. — Посмотри на него! Он же не так уж и сильно пострадал.

Судья не дрогнул. Он назначил другой команде штрафной удар, и я с бешено колотящимся сердцем наблюдал, как игрок «Манчестера» наносит удар.

Мяч полетел к сетке. Ноа выбил его обратно под дружный гул улюлюканья, но его сейва оказалось недостаточно.

Этот «фол» лишил нас импульса, и когда меньше, чем через минуту прозвучал финальный свисток, я уже чувствовал себя сдавленным от разочарования. Ликующие крики стадиона стихли, превратившись в рев, когда я взглянул на итоговое табло.