Ветер дёрнул футболку у него на груди, прижал к коже. Солнце било в глаза, приходилось чуть щуриться.

— А если однажды левая колонка станет длиннее? — не отставал Дэнни. — Что тогда?

— Тогда, — сказал Пьер, — я постараюсь оказаться там, где мне перестанут платит за стрельбу. Или перестану просыпаться. Обычно второе успевает раньше.

Рено коротко фыркнул:

— Мне нравится твой реализм.

— Реализм — это то, что нам оставили вместо веры, — заметил Карим, который незаметно вышел на палубу и теперь прислонился к косяку двери, скрестив руки. — Я вас слушаю и думаю, что вы говорите очень правильные вещи. Только забываете одну мелочь.

— Какую? — повернулся к нему Дэнни.

— Вы не единственные, у кого есть свои «две колонки», — сказал Карим. — У тех на берегу они тоже есть. Только у них она называется по-другому. «Кровь семьи» и «кровь врагов». И если вы продолжите весело жечь их склады, они будут с таким же умным видом рассуждать, сколько раз выстрелили, а сколько раз не стали. Просто на другом языке.

— А твоя колонка как называется? — спросил Пьер.

Карим чуть усмехнулся:

— У меня всё проще. «Работа» и «глупость». Сегодня выстрелить было работой. Добить тех на лодке — было бы глупостью. Потому что завтра с ними можно будет ещё поговорить. Или использовать как пример. Или как аргумент в споре. Мёртвые — это всегда тупик. Живые — иногда ресурс.

— Красиво сказал, — оценил Рено. — Мне всегда нравилось, как ты превращаешь совесть в экономический термин.

— Я просто переводчик, — развёл руками Карим. — Я перевожу с языка крови на язык цифр. Чтобы такие, как те трое на экране, могли это понять.

Дэнни молчал дольше остальных. Потом вдруг коротко, безрадостно засмеялся:

— Забавно. Я думал, что, уйдя из армии и идя в наёмники, я от морали отдохну. Типа: «теперь всё честно, деньги застрел, без флага и гимна».

Он покачал головой. — А оказалось, что тут она цепляется ещё сильнее. Потому что всё, что ты делаешь, — это ты. Не «флаг», не «страна», не «присяга». Просто твоя рука и твой спусковой крючок.

— Добро пожаловать во взрослую жизнь, — сказал Рено. — В армии тебе дают готовый набор оправданий. Тут придётся придумывать свои.

— Или вообще не оправдываться, — добавил Пьер. — Просто признать: да, делаю грязную работу. Потому что умею и потому что за это платят. Это честнее, чем строить из себя «рыцаря торговых путей».

— А что тогда остаётся? — спросил Дэнни. — Кроме цинизма.

Пьер посмотрел вперёд. Горизонт был чистый, ровный, как линейка. Где-то там, за линией, прятались берег, склады, чужие решения.

— Остаётся очень простая штука, — сказал он. — Следить за тем, кем ты не стал.

Он помолчал. — Я видел людей, которым реально нравится убивать. Не потому, что надо, а потому что приятно. Они получают удовольствие от крика, крови, власти. Пока ты не такой — у тебя есть шанс.

— А ты не такой? — прищурился Дэнни.

— Нет, — спокойно ответил Пьер. — Мне нравится делать свою работу хорошо. А не смотреть, как человек умирает. Это разные вещи. Если в какой-то момент я поймаю себя на том, что жду выстрела ради кайфа, а не ради задачи… вот тогда можно будет смело записывать меня в тех, кого надо остановить.

Рено кивнул:

— Вот видишь, лейтенант. Всё очень просто. Ты или инструмент, который выбрал для себя рамки, или человек, который сам стал оружием. В первом случае у тебя ещё есть выход. Во втором — только ствол в рот, чтобы остальные жили спокойно.

— Отличный выбор, — сказал Дэнни. — Спасибо, обнадёжил.

— Это не выбор, — сказал Пьер. — Это описание. Выбор у тебя был тогда, когда ты в первый раз согласился нажать на спуск не за флаг, а за деньги. Сейчас ты просто разбираешься с последствиями.

Ветер сменил направление, потянул с другой стороны, принёс знакомый запах корабельной кухни — жареный лук, какой-то соус, сварившийся рис. Жизнь, как всегда, шла параллельно войне, не особенно с ней считаясь.

— Знаете, что меня больше всего бесит? — сказал Дэнни после паузы. — Что там, на экране, они говорили правильные слова. Про риски, про репутацию, про атаки. Всё логично. И в то же время — не цепляет их то, что мы тут нюхаем. Ни кровь, ни дым, ни эти глаза на лодке.

— Потому что для них мы файл, — сказал Карим. — Строки в таблице. «Группа с расширенным профилем», «результативность», «побочные эффекты». Они не плохие. Они просто далеко. Там не пахнет.

— Тут пахнет, — сказал Пьер. — И будет пахнуть, пока мы здесь.

Он посмотрел на Дэнни. — Вопрос не в том, гложет ли тебя то, что мы сделали. Вопрос в том, что ты с этим будешь делать дальше. Будешь ли ты следующий раз действовать медленнее, потому что боишься снова попасть в эту же точку. Или быстрее, потому что не хочешь думать.

— И что лучше? — спросил Дэнни.

— Лучше — помнить, для чего ты здесь, — ответил Пьер. — Не для того, чтобы спасать всех. И не для того, чтобы убивать всех. А для того, чтобы конкретный корабль дошёл. Всё остальное — побочный шум. Как бы цинично это ни звучало, это честнее, чем пытаться обнять весь регион.

Рено затушил сигарету о металл, кинул окурок в ведро у двери.

— Кстати, — сказал он. — Ты ещё забываешь одну вещь.

Он повернулся к Дэнни. — Ты сейчас переживаешь, что сказал лишнего перед начальством. А надо радоваться, что ты вообще ещё способен что-то сказать. Большинство к этому моменту просто кивают и подписывают. Вопрос, как долго ты протянешь, прежде чем тоже начнёшь кивать. Но пока — пользуйся.

Дэнни тихо фыркнул:

— Прекрасный прогноз.

— Это не прогноз, — возразил Рено. — Это диагноз.

Рация у Маркуса на плече, где он стоял у другого края палубы и вроде бы смотрел в сторону носа, коротко треснула. Голос с мостика сообщил:

— Внимание, всем постам. Сверху по линии пришло уведомление: в течение ближайших суток возможен новый конвой. Маршрут уточняется. Командиру — зайти на связь с центром.

Маркус повернул голову, поймал их взгляд, но ничего не сказал. Только поднял рацию ближе ко рту и начал что-то отвечать, уходя по направлению к мостиковой надстройке.

— Видишь, — сказал Пьер, глядя ему вслед. — Время думать закончилось. Время работать начинается.

— А я ещё не закончил думать, — мрачно заметил Дэнни.

— Добро пожаловать в режим «делай оба процесса параллельно», — сказал Карим. — Здесь это новая норма.

Пьер оттолкнулся от борта.

— Пошли, — сказал он. — Пока нас не загнали по постам, можно хотя бы умыться. Мне эта видеоконференция до сих пор с лица не смывается.

— Ты просто не любишь, когда на тебя смотрят, — усмехнулся Рено.

— Я не люблю, когда на меня смотрят те, кто никогда не будет там, где я стою, — поправил Пьер. — Но раз уж они нас выбрали на роль «расширенного профиля», придётся соответствовать. Хоть кому-то из нас надо выглядеть профессионалом.

Они двинулись к двери. Ветер остался снаружи, вместе с ярким солнцем и ровным горизонтом. Внутри их снова ждал тугой корабельный воздух, узкие коридоры, металлический гул.

А где-то дальше по линии, в кабинетах со стеклянными стенами, кто-то уже расставлял фигурки на карте. И одна из этих фигурок теперь официально называлась: «группа, которая умеет делать то, о чём не пишут в пресс-релизах».

Шторм начался не с волн, а с письма.

Ричард стоял у карты, с планшетом в руках, как будто держал гранату без чеки и спорил с собой, бросать или нет. В кают-компании было тесно: кто сидел на скамье, кто на ящике, кто прислонился к стенам. Пахло потом, кофе и металлом. Пьер устроился у переборки, вытянул ноги, слушал, как гудит где-то под ними железо.

— Пришло обновление, — сказал Ричард, наконец поднимая голову. — По контракту.

— Пусть я ошибусь, — пробормотал Джейк, — но мне уже не нравится.

Ричард сделал вид, что не слышал.

— Наш сектор разделили, — продолжил он. — Маршрут конвоя расщепили на два коридора. Северный прикрывает «Лайонсгейт секьюрити». Мы остаёмся на южном.