Он перелистнул бумаги, достал ещё одну фотографию. На ней — кадр с какой-то арабской сводки, размазанный, но узнаваемый: факел горящего судна, чёрный дым, надпись чужими буквами.

— Вы понимаете, как это сейчас выглядит снаружи?

— Примерно, — сказал Пьер. — «Наёмники устроили бой, в результате которого загорелось гражданское судно». И дальше всё по списку.

— Примерно так, — подтвердил Блэйк. — И будет хуже, если в какой-то момент всплывут дополнительные материалы. Например, фрагменты переговоров, где кто-то обсуждает, надо ли стрелять по пиратам. Или ваше выражение несогласия с протоколами.

Он поднял взгляд.

— Вы ведь были не в восторге от введённых ограничений, верно?

— Я был не в восторге от того, что приказы писать начали юристы, — сказал Пьер. — А в остальном… я привык. В легионе тоже иногда писали красивые инструкции те, кто никогда не видел, как выглядит реальный бой.

— Вы не призывали игнорировать протоколы? — уточнил помощник, наконец вступив в разговор. Голос у него был тихий, «офисный».

— Я говорил, что если мы будем ждать до последнего, то нас убьют, — ответил Пьер. — Это записано. Можете не спрашивать.

Он слегка пожал плечами.

— Я не святой, господин Блэйк. Я профессионал. Моя работа — убивать тех, кто пытается убить тех, кого я охраняю. Если вас это шокирует, вы ошиблись профессией.

— Меня мало что шокирует, — спокойно сказал британец. — Я слишком давно читаю такие дела.

Он задумчиво постучал ручкой по краю папки.

— Смотрите. В ближайшие дни будут созданы несколько комиссий. Одна — внутренняя, корпоративная. Другая — со стороны клиентов. Третья, вероятно, — с участием местных властей и, возможно, международных структур. Все они будут искать простые ответы. Кого винить, кому платить, кого уволить.

— И кого посадить, — добавил Пьер.

— Это тоже вариант, — не стал отрицать Блэйк. — Наша задача — сделать так, чтобы в этом хаосе вы не оказались самым удобным козлом отпущения.

Он на секунду глянул на Ричарда.

— Тейлор уже дал показания. Его версия совпадает с вашей. Наблюдатель клиента тоже подтвердил факт угрозы. Это в вашу пользу.

— А что не в мою? — спросил Пьер.

Британец приподнял бровь.

— В вашу? — он чуть развёл руками. — Не в вашу — то, что двадцать два человека погибли после вашего выстрела. Даже если вся логика на вашей стороне, картинка всё равно выглядит плохо. И будут те, кто попытается на этом сыграть.

— Вы хотите, чтобы я сказал, что я виноват, — спокойно произнёс Пьер. — Чтобы вам было проще торговаться.

— Я хочу, чтобы вы не сказали ничего лишнего, — неожиданно прямо ответил Блэйк. — Ни на запись, ни в коридоре, ни под сигарету. Чтобы не возникло хотя бы дополнительных поводов.

Он чуть подался вперёд.

— Скажу вам честно, господин Дюбуа. Людей вашего профиля не так много, как кажется. И выбрасывать вас ради того, чтобы закрыть одну волну в новостях, — не самое умное решение. Но и у умных людей наверху не всегда больше голосов, чем у испуганных.

Пьер хмыкнул.

— То есть вы не гуманист, вы просто не хотите терять инструмент, — сказал он. — Удобно.

— Я реалист, — без обиды ответил тот. — И вам бы я посоветовал быть таким же.

Он постучал пальцем по диктофону.

— Суть для вас простая: вы действовали по приказу, в обстановке явной угрозы, в рамках доступных вам протоколов и с целью минимизировать риск для конвоя. Всё. Никаких философских отступлений, никаких «если бы», никаких личных оценок в официальной речи.

— А в неофициальной? — спросил Пьер.

— В неофициальной можете думать всё, что угодно, — сказал Блэйк. — Только не говорите, когда рядом камера. А их здесь много.

Они посмотрели друг на друга пару секунд. Взгляд крутился вокруг простой вещи: кто кого использует и насколько.

— У меня к вам вопрос, — сказал наконец Пьер. — Не как к человеку в костюме, а как к человеку. Вы сами когда-нибудь нажимали на спуск, от которого зависели чужие жизни?

Британец чуть замолчал. Взгляд его потяжелел, стал чуть дальше.

— Нет, — сказал он честно. — Я делал другие вещи. Подписывал такие бумаги, что от них тоже зависели чужие жизни. Просто медленнее.

Он чуть качнул головой.

— И это, поверьте, тоже не добавляет сна.

— Тогда вы понимаете, что все ваши схемы — это тоже выстрел, — сказал Пьер. — Только меньше дыма.

— Понимаю, — кивнул Блэйк. — Именно поэтому мы сейчас тут. Я не хочу, чтобы один выстрел перечеркнул все ваши остальные.

Он взял ручку, щёлкнул колпачком.

— Итак. Официальная формулировка с вашей стороны будет такая: «Я оценил ситуацию как критическую, увидел явную подготовку к выстрелу из РПГ по конвою, доложил командиру, получил приказ открыть огонь, после чего произвёл один выстрел по оператору». Без дополнений про «я видел такие лица» и прочую поэтику. Согласны?

— А если я скажу: «я сделал то, для чего вы меня сюда привезли»? — спросил Пьер. — Сойдёт?

— Это можно оставить для мемуаров, — усмехнулся Блэйк. — Сейчас лучше без этого.

Пьер чуть откинулся на спинку стула. Стало вдруг очень тихо. Даже кондиционер зашептал мягче.

— Ладно, — сказал он. — Пишите, как вам надо. Я всё сказал.

— Мы уже всё записали, — заметил британец, кивая на диктофон. — Ваша задача теперь — не усложнять себе жизнь. Не разговаривать с чужими людьми, не давать комментариев журналистам, не обсуждать детали с персоналом базы.

Он поднял глаза.

— И, если позволите совет, — не думать слишком много о том, кто именно за что отвечает. Это вопрос не для тех, кто вообще ещё способен спать.

Пьер усмехнулся уголком губ.

— Не переживайте, — сказал он. — Я давно перестал искать справедливость. Я ищу только варианты, как не умереть слишком дёшево.

Блэйк кивнул, словно это его устроило.

— На сегодня достаточно, — сказал он и выключил диктофон. Красный огонёк погас.

Он поднялся, протянул руку.

— Благодарю за сотрудничество.

Пьер посмотрел на эту руку, потом всё-таки пожал. Сухо, коротко. Тем не менее где-то внутри было ощущение, что нажал на спуск уже не он, а тот, кто напротив, — другой, бумажный.

У двери его встретил тот же охранник. Коридор был всё таким же бежевым, лампы всё так же жгли глаза. В комнате ожидания всё ещё сидели его люди. Кто-то пил воду, кто-то уставился в телевизор, где уже показывали их ночной пожар под другим углом и с другой подписью.

Война продолжалась. Просто теперь вместо РПГ и катеров в неё играли бумага, камеры и люди в костюмах. И выживали в ней не те, кто лучше стрелял, а те, кто умел вовремя промолчать.

К вечеру жилой блок словно постарел и выдохся.

Жара сползла с крыши, оставив после себя лишь ощущение липкого пота на коже. Кондиционеры в коридоре, наконец, заработали на полную мощность, их монотонное жужжание заполнило пространство, но духота, казалось, только усилилась. Стены здания, словно губка, впитали в себя весь день: крики, торопливые шаги, запах пота, хлорки, дешёвого стирального порошка и множество других, едва уловимых, но таких характерных запахов. Воздух стал тяжёлым, вязким, словно густой суп, в котором перемешались все мысли, слова и эмоции, произнесённые и пережитые за последние часы. Он давил на грудь, мешал дышать, заставляя каждого, кто находился в этом коридоре, чувствовать себя запертым в этой удушающей атмосфере.

Шрам сидел на нижней койке, спиной к стене, босыми ступнями упираясь в холодный металл ступеньки. В руках сигарета, пепел сыпался в пустую пластиковую бутылку, аккуратно обрезанную под пепельницу. Сверху кто-то мерно поскрипывал матрасом, переворачиваясь. Комната была рассчитана на шестерых, их здесь жило восемь. Нормально. Ещё не максимальная жопа.

На узком столе у окна стоял ноутбук, к нему носом прилип Джейк. На экране — открыто сразу несколько вкладок с новостями. Картинки менялись, но суть была одна: огонь на воде, дым, дрожащие кадры с палубы какого-то судна, лица людей, которые орали на разных языках одно и то же.