— Ты-то как? — спросил он наконец. — После всего этого цирка с графиками.

Пьер подумал. Внутри не было ни истерики, ни внезапного прозрения. Только тяжёлое, вязкое понимание того, что он и так давно знал, просто теперь увидел это аккуратно напечатанным на фирменном бланке.

— Как и был, — ответил он. — Только лишний раз убедился, что наверху никто не собирается выигрывать эту войну. Им она нужна вечной. На нужном уровне громкости.

— Значит, мы тоже вечные, — сказал Михаэль. — Пока не кончимся.

— Мы — нет, — возразил Пьер. — Мы сменяемые. Вечен процесс.

Они снова замолчали. Где-то впереди, на горизонте, огни другого судна медленно смещались относительно их борта. Навигационные огни мигали равнодушно и спокойно, как будто ничего в мире, кроме курса и скорости, не существовало.

— Ты когда-нибудь думал валить? — спросил вдруг немец. — Совсем. Не на другой контракт, не в другую фирму. Просто… уйти. Сойти с этой карусели.

Пьер усмехнулся.

— Куда? — спросил он. — В Берлин? В сраные склады? В бармены?

Он покачал головой.

— Все мои нормальные навыки лежат в рюкзаке. Остальное давно заржавело.

— Можно учиться чему-то ещё, — упрямо сказал Михаэль, но в голосе уверенности не было. — Я иногда думаю: открыть маленький бар где-нибудь у моря. Без войны. Только музыка, дешёвый ром и глупые туристы.

— А потом в этот бар зайдут те же люди с квадратными папками и предложат контракт на охрану порта, — сказал Пьер. — И ты опять окажешься в графике. Только под другим названием.

Михаэль хмыкнул.

— Ты неприятный человек, Шрам, — сказал он. — С тобой трудно мечтать.

— Мечты — это к Дэнни, — ответил Пьер. — У нас с тобой другая специальность.

Ветер чуть усилился, по палубе пробежала прохлада. Менялся какой-то режим работы двигателей, корабль чуть-чуть дрогнул, словно встряхнулся.

— Знаешь, что самое забавное? — сказал Шрам после паузы. — Я всё это понимаю. Понимаю, как мы тут вписаны, кто на нас зарабатывает, кто нами торгует. И при этом…

Он замолчал, подбирая слова.

— При этом завтра я всё равно пойду на пост, — закончил за него Михаэль. — Встану за свой ствол, проверю магазины, отработаю смену. Потому что это то, что мы умеем.

— Угу, — подтвердил Пьер. — И потому что, когда начнётся очередной «инцидент», я всё равно буду смотреть в прицел и выбирать, кого первым положить, чтобы наши остались живы. Не ради их графиков. Ради этих конкретных идиотов, которые со мной рядом.

Михаэль повернул голову, посмотрел на него в полутьме.

— Вот это и есть разница, — сказал он. — Они там наверху считают, что мы работаем на них. А по факту мы работаем друг на друга. Всё остальное — фон.

Шрам пожал плечами.

— Может быть, — согласился он. — Но фон иногда убивает не хуже прицельного.

— Это да, — вздохнул немец.

Он докурил, бросил окурок за борт. Тот описал короткую дугу и исчез в темноте. Море тут же всё проглотило.

— Ладно, — сказал Михаэль. — Я спать. Если ещё раз начну думать слишком много, придётся опять записываться к психологу. А это хуже любой перестрелки.

Он оттолкнулся от поручня, кивнул Пьеру едва заметно и пошёл к люку, растворяясь в полосах слабого света от дверей.

Шрам остался один. Море шумело, как и прежде. Чужие огни мигали, как и прежде. Ничего не изменилось, кроме того, что внутри него ещё одна иллюзия умерла окончательно. Но на место иллюзии не пришла пустота. Пришла простая, упрямая мысль: пока он здесь, он отвечает не за страховки и не за премии. Он отвечает за то, чтобы те, кто рядом, вернулись на этот же борт живыми. Насколько это вообще возможно в таком цирке.

Этого было мало, чтобы почувствовать себя героем. Но достаточно, чтобы не чувствовать себя совсем уж мусором.

Он ещё немного постоял, слушая воду. Потом развернулся и пошёл к люку, держась рукой за холодный поручень. Ночь была всё той же. Завтра к ней добавятся новые цифры в чужих таблицах и новые голоса в рации. Его собственный завтрашний день, как ни странно, был очень прост: встать, проверить оружие, выйти на пост.

Иногда простота — единственное, что ещё можно себе позволить.

Утро началось с вони соляры и тухлой воды.

Красное море просыпалось так же, как и вчера, и неделю назад: серый рассвет, ржавые борта, крикливые чайки, сонные портовые крановщики. Жара ещё только поднималась, но воздух уже был густым, как тёплое масло. Над стоянкой висел запах нефти, пота и дешёвого табака, прилипая к коже липкой плёнкой.

Шрам сидел на бордюре у контейнера, курил и смотрел, как у соседнего причала лениво толкают буксиром пузатый танкер. На нём, наверху, уже маячили маленькие фигурки матросов, ругались, махали руками. Тот же цирк, что в любой точке планеты, где есть море и груз, только солнце здесь злее.

Сигарета догорала быстро. Дым не успевал подняться, ветер с моря тут же рвал его и уносил в сторону стоянки. Пьер щёлкнул окурок в лужу масляной воды, посмотрел на часы. До брифинга ещё десять минут. На базе всё любили «ещё десять минут»: как будто если сдвинуть время на десять минут в ту или другую сторону, война станет аккуратнее.

Из-за угла показался Джейк, тащился с кружкой кофе и вечной своей полураспахнутой разгрузкой. Под глазами синяки, на лице — дежурная улыбка человека, который снова не выспался и сделал вид, что ему так и надо.

— Ты прямо как пенсионер, — буркнул он, подходя. — Сидишь, на море смотришь, философствуешь.

— Сижу, чтоб не бегать, — ответил Пьер. — На море смотрю, чтобы понять, с какой стороны в нас в следующий раз стрельнут.

Джейк усмехнулся и сделал большой глоток.

— С той же, с которой и всегда. С неправильной.

Пьер не стал отвечать. За спиной хлопнула дверь ангара. Вышел Рено, потянулся, хрустнув спиной, как старая дверь. На нём были те же шорты, та же выцветшая футболка, та же привычка щуриться от света. Легионер, который так и не понял, почему вокруг все делают вид, что мир когда-то был другим.

— На брифинг пора, — сказал он, глядя на них. — Маркус сказал, кто опоздает, поедет на катере с Ричардом.

— Пытается мотивировать, — отозвался Джейк. — Терроризм, блядь.

Они двинулись к административному блоку. По дороге миновали два грузовика с ящиками, пару местных рабочих и пару солдат у ворот, лениво переговаривавшихся на арабском. Солнце поднималось, свет становился белым и жестким. На асфальте уже плясал жар, напоминая, что днём тут будет ад, как и положено.

Брифинг проходил в тесной комнате на втором этаже. Низкий потолок, кондиционер, который делал, что мог, пластиковые стулья, белая доска на стене и большой экран, подключённый к ноутбуку. В углу термос с кофе, мятая пачка пластиковых стаканчиков. На полу — вечные следы чьих-то грязных ботинок и капли от разлитого давно.

Маркус уже был там. Стоял у доски, опираясь ладонями на край стола. В футболке, аккуратно заправленной в штаны, с бумажными конспектами, сложенными перед собой. Лицо усталое, но собранное. Рядом, как паразит на хребте, сидел Ричард с планшетом, в своей белой рубашке и с ровным, слишком спокойным выражением лица.

Остальные подтягивались по одному. Михаэль молча занял место у стены, с которого было видно и дверь, и окно, и весь стол. Дэнни сел ближе к экрану, положил перед собой блокнот, как прилежный студент. Трэвис плюхнулся на стул, закинув ногу на ногу, и сразу начал ковыряться в телефоне. Карим вошёл последним, налил себе кофе, сел чуть в стороне.

— Все? — спросил Маркус, проведя взглядом по комнате.

— Испанца нет, — сказал Рено. — Но он на катере, готовит железо.

— Ладно, ему Ричард отдельно расскажет, что он обязан делать, когда погибнет, — сказал Маркус. — Начнём.

Он ткнул кнопку на пульте. На экране появилась карта: побережье, пролив, Красное море, тонкая нитка маршрутов. Несколько цветных отметок — точки прошлых атак.

— Конвой на сегодня, — начал командир. — Один контейнеровоз под панамским флагом, один балкер под греческим и наш катер. Стартуем отсюда, сопровождаем через Баб-эль-Мандеб до точки вот здесь, — он выделил участок подальше от берега, — где нас забирает коалиционный фрегат. После этого возвращаемся назад.