Каждый «инцидент» для кого-то смертный приговор, а для кого-то — возможность расшириться.

Это всегда так было, он это понимал. Война всегда кого-то кормила. Просто раньше он смотрел на это изнутри окопа, и до тех, кто ел, дело не доходило. Сейчас их лица возникли в голове слишком ясно.

Он подумал о Дэнни. О том, как тот, уткнувшись в карту, рассказывал, что они защищают торговые пути и цивилизацию. Не то чтобы это было совсем враньём. Доля правды там была. Но над этой долей стояла ещё одна, толстая, жирная надстройка из логотипов и процентов, в которую Дэнни, кажется, не хотел смотреть.

Может, так ему проще.

Он подумал о Криде. Тот никогда не строил иллюзий. «Есть контракт, есть ставка, есть риск». Всё. Виктор всегда честно называл вещи своими именами. Но даже Крид, наверняка, не видел всех этих таблиц. Его уровень — вербовать таких, как он, объяснять им, сколько платят, и вовремя уводить из мест, где началось слишком громкое говно.

Кто-то прошёл мимо, поставил поднос на соседний стол. Пахнуло кофе. Кто-то сказал вполголоса:

— Слышал? После этой заварухи страховщики опять подняли цены.

— И чё? — отозвался второй. — Нам-то что.

— Да ничего, — хмыкнул первый. — Просто смешно. Нас бьют, цены растут. Их бьют — тарифы растут. У всех всё растёт, кроме мозга.

Голоса ушли к другой двери. Шрам даже не посмотрел в их сторону. Но фраза встала рядом с цифрами на листе, как последний штрих.

Он сложил бумагу пополам, потом ещё раз. Получился аккуратный прямоугольник. Можно было выбросить в ближайшую урну, как пустую пачку от сигарет. И было бы правильно: меньше знаешь — крепче спишь, особенно на войне.

Но рука сама убрала лист во внутренний карман. Не потому, что он был ему нужен. Потому что было неприятно оставлять это просто валяться где-то рядом с подносами и грязной посудой. Чужое дерьмо лучше держать при себе, чем смотреть, как его подметёт первый встречный.

Он взял стакан, сделал глоток. Чай был тёплым и слабым, почти без вкуса. Вполне подходящим к этому вечеру.

Мысли, как всегда, в какой-то момент просто устали. Перестали строить схемы, наталкиваться на стену. В голове осталось несколько простых выводов. Ничего нового по сути, только теперь с подтверждением.

Первое: никому наверху не нужна полная победа. Полная победа — это отсутствие риска. А без риска нет страховок, охраны, контрактов и всего этого счастья. Им нужен ровно такой уровень хаоса, который бодрит клиентов, но не рушит рынок.

Второе: он и все его вокруг — часть этого уровня. Планируемые, просчитанные потери. Как расходники в смете на ремонт.

Третье: никаких рыцарей здесь нет. Есть ремесло. И у каждого своя цена.

Он допил чай, встал, поднос отнёс на стойку. Посудомой молча кивнул. Ему было всё равно, какие галочки сегодня поставили в таблицах наверху. У него была своя война — бесконечная гора грязных тарелок.

В коридоре снова ударило теплом и запахом краски. Он прошёл мимо закрытых дверей кают-компании, миновал поворот к лазарету, спустился на палубу ниже. Думать уже не хотелось. Но то, что он увидел в штабе и прочитал на этом чёртовом листке, никуда не делось. Просто ушло глубже, как осколок, который врач не вытаскивает, чтобы не покромсать всё вокруг.

Осколок будет сидеть. Напоминать о себе, когда меняется погода.

Он поднялся ещё на одну лестницу, к выходу на наружную палубу. Хотелось моря и ветра. Хотелось чего-то, у чего нет процентной ставки и графика доходности. Хоть на пару минут.

На наружной палубе было темно и тихо. Не та тишина, что в пустой комнате, а живая, морская: с шорохом воды о борт, с редким скрипом металла, с глухим урчанием дизеля где-то внизу. Небо висело чёрным куполом, посыпанным звёздами. Свет у самого борта не включали, чтобы не слепить себе глаза и не светиться лишний раз в сторону берега.

Шрам вышел из люка и на секунду остановился, пока зрение привыкало к темноте. В лицо сразу ударил ветер — тёплый, солёный, пахнущий морем и выхлопами. Хороший запах. Простой. Без подтекста.

Он прошёл вдоль борта, нашёл привычное место между двумя ребрами жёсткости и прислонился спиной к холодному металлу. Ни сигареты, ни стакана — просто стоял и смотрел в темноту. Внизу, метрах в пяти, плюхалась вода. Вдали, на горизонте, цепочкой горели огоньки — чужие суда, чужие маршруты, чужие риски.

За сегодня в голове накопилось слишком много чужих слов: «управление риском», «стабилизация рынка», «сопутствующие потери». Всё это плохо стыковалось с криками в коридорах комплекса и с табличкой, где такие моменты проходили как «minor collateral».

Он прикрыл глаза, вдохнул глубже. Ветер прошёлся по лицу, по щеке, по шраму. Соль чуть щипнула кожу. Корабль чуть качнуло, корпус негромко простонал.

Шаги он услышал заранее, ещё до того, как увидел силуэт. Лёгкие, размеренные, без суеты. Кто-то поднялся из соседнего люка, прошёл несколько метров и остановился возле.

— Опять дышишь романтикой? — негромко спросил Михаэль.

Немец опёрся локтями о поручень, уставился вперёд. В темноте были видны только очертания плеч, слабый контур лица, когда тот повернулся к нему. В зубах — сигарета, тлеющий огонёк подёрнулся от ветра.

— Дышу тем, что осталось, — ответил Шрам.

Михаэль кивнул, даже не пытаясь усмехнуться.

Некоторое время они молчали. Море шумело. Где-то на баке хлопнуло железо, кто-то коротко рявкнул по-английски, потом всё опять затихло.

— Маркус сказал, что тебя к аналитикам гоняли, — первым заговорил немец. — Не часто они стрелков к себе зовут.

— Случайно попал, — сказал Пьер. — Расписывал, сколько бегали, кого где видели. Заодно показали пару картинок.

— Понравилось? — в голосе Михаэля не было иронии, только усталый интерес.

— Как кино, — отозвался Шрам. — Цветные линии, графики, логотипы. Только запаха нет. И крови не видно.

Михаэль затянулся, выдохнул в сторону моря.

— Там крови нет, — сказал он. — Там она внизу, у нас. Наверху только цифры.

— Видел, — сказал Пьер. — Цифр много. Каждая атака, каждое затопленное корыто — отдельный плюсик для кого-то. Или минус. В зависимости от того, в какой ты колонке.

— И какая колонка нам досталась? — спросил немец.

— «Плановые потери», — ответил Шрам. — Где-то в примечаниях. Между «рост премий» и «перераспределение потоков».

Немец тихо фыркнул.

— Я всегда подозревал, — сказал он, — но стараюсь об этом не думать.

Он немного помолчал, потом добавил:

— В Германии, когда я уходил из группы, психолог долго пытался мне объяснить, что «каждая операция имеет системный контекст». Тогда я послал его. Теперь вижу, что он был прав. Просто контекст ещё более гнилой, чем я думал.

— Ты ушёл из GSG из-за этого? — спросил Пьер.

— Я ушёл, потому что однажды понял, что мне нравится нажимать на спуск слишком сильно, — спокойно ответил Михаэль. — Для госслужбы это плохой знак.

Он бросил окурок за борт, достал новую сигарету, щёлкнул зажигалкой, закрыл огонь ладонью от ветра.

— И потому что там, как ни странно, ещё кто-то верит в слова типа «закон», «право», «ответственность». А я в тот момент уже не верил ни во что. Здесь проще. Здесь сразу говорят, что всё ради денег.

— Не всем, — заметил Шрам. — Дэнни, например, до сих пор верит, что он тут за цивилизацию.

— Дэнни себе нужен, — сказал Михаэль. — Ему нужны слова, иначе он начнёт стрелять себе в голову, а не по целям. Ты же видел его глаза после сегодняшнего?

Пьер кивнул. Видел. В этих глазах сейчас жила попытка натянуть старую карту морали на местность, которая под неё вообще не подходила.

— Ты ему скажешь про таблицы? — спросил немец.

— Нет, — сказал Шрам. — Зачем? Пусть держится за своё. Ему так легче.

Он усмехнулся сам себе.

— Да и я не уверен, что хочу видеть, как он после этого треснет.

Михаэль молчал, глядя вперёд. Ветер шевелил края его футболки, сигарета светилась коротким красным огоньком.