VI Гора горевала (а горы глиной Горькой горюют в часы разлук), Гора горевала о голубиной Нежности наших безвестны. Гора горевала о наше дружбе: Губ – непреложнейшее родство! Гора говорила, что коемужды Сбудется – по слезам его. Еще говорила гора, что табор — Жизнь, что весь век по сердцам базарь! Еще горевала гора: хотя бы С дитятком – отпустил Агарь! Еще говорила, что это – демон Крутит, что замысла нет в игре. Гора говорила, мы были немы, Предоставляли судить горе. VII
Гора горевала, что только грустью Станет – что́ ныне и кровь и зной. Гора говорила, что не отпустит Нас, не допустит тебя с другой. Гора горевала, что только дымом Станет – что́ ныне: и мир, и Рим. Гора говорила, что быть с другими Нам (не завидую тем другим!). Гора горевала о страшном грузе Клятвы, которую поздно клясть. Гора говорила, что стар тот узел Гордиев – долг и страсть. Гора горевала о нашем горе — Завтра! Не сразу! Когда над лбом — Уж не memento, а просто – море! Завтра, когда поймем. Звук… Ну как будто бы кто-то просто Ну… плачет вблизи? Гора горевала о том, что врозь нам Вниз, по такой грязи — В жизнь, про которую знаем все́ мы Сброд – рынок – барак. Еще говорила, что все поэмы Гор – пишутся – так. VIII Та гора была, как горб Атласа, титана стонущего. Той горою будет горд Город, где с утра и до́ ночи мы Жизнь свою – как карту бьем! Страстные, не быть упорствуем. Наравне с медвежьим рвом И двенадцатью апостолами — Чтите мой угрюмый грот. (Грот – была, и волны впрыгивали!) Той игры последний ход Помнишь – на исходе пригорода? Та гора была – миры! Боги мстят своим подобиям! . . . . . . . . . . . . Горе началось с горы. Та гора на мне – надгробием. IX Минут годы, и вот означенный Камень, плоским смененный, снят. Нашу гору застроят дачами,— Палисадниками стеснят. Говорят, на таких окраинах Воздух чище и легче жить. И пойдут лоскуты выкраивать, Перекладинами рябить. Перевалы мои выструнивать, Все овраги мои вверх дном! Ибо надо ведь – хоть кому-нибудь Дома – в счастье, и счастья в дом! Счастья – в доме! Любви без вымыслов! Без вытягивания жил! Надо женщиной быть – и вынести! (Было-было, когда ходил, Счастье— в доме!) Любви, не скрашенной Ни разлукою, ни ножом. На развалинах счастья нашего Город встанет – мужей и жен. И на том же блаженном воздухе – Пока можешь еще – греши! — Будут лавочники на отдыхе Пережевывать барыши, Этажи и ходы надумывать — Чтобы каждая нитка – в дом! Ибо надо ведь – хоть кому-нибудь Крыши с аистовым гнездом! X Но под тяжестью тех фундаментов Не забудет гора – игры. Есть беспутные, нет беспамятных: Горы времени – у горы! По упорствующим расселинам Дачник, поздно хватясь, поймет: Не пригорок, поросший семьями, — Кратер, пущенный в оборот! Виноградниками Везувия Не сковать! Великана льном Не связать! Одного безумия Уст – достаточно, чтобы львом Виноградники заворочались, Лаву ненависти струя. Будут девками ваши дочери И поэтами – сыновья! Дочь, ребенка расти внебрачного! Сын, цыганкам себя страви! Да не будет вам места злачного, Телеса, на моей крови! Тве́рже камня краеугольного, Клятвой смертника на одре: – Да не будет вам счастья дольнего, Муравьи, на моей горе! В час неведомый, в срок негаданный Опозна́ете всей семьей Непомерную и громадную Гору заповеди седьмой! Послесловие Есть пробелы в памяти, бельма На глазах: семь покрывал… Я не помню тебя – отдельно. Вместо че́рт – белый провал. Без примет. Белым пробелом — Весь. (Душа, в ранах сплошных, Рана – сплошь.) Частности мелом Отмечать – дело портных. Небосвод – цельным основан. Океан – скопище брызг?! Без примет. Верно – особый — Весь. Любовь – связь, а не сыск. Вороной, русой ли масти — Пусть сосед скажет: он зряч. Разве страсть – делит на части? Часовщик я, или врач? Ты – как круг, полный и цельный: Цельный вихрь, полный столбняк. Я не помню тебя отдельно От любви. Равенства знак. (В ворохах сонного пуха: Водопад, пены холмы — Новизной, странной для слуха, Вместо: я – тронное: мы…) Но зато, в нищей и тесной Жизни – «жизнь, как она есть» — Я не вижу тебя совместно Ни с одной: – Памяти месть. 1 февраля 1924 – декабрь 1939 |
