Сердца и души Души в нас – залы для редких гостей, Знающих прелесть тепличных растений. В них отдыхают от скорбных путей Разные милые тени. Тесные келейки – наши сердца. В них заключенный один до могилы. В келью мою заточен до конца Ты без товарища, милый! Так будет
Словно тихий ребенок, обласканный тьмой, С бесконечным томленьем в блуждающем взоре, Ты застыл у окна. В коридоре Чей-то шаг торопливый – не мой! Дверь открылась… Морозного ветра струя… Запах свежести, счастья… Забыты тревоги… Миг молчанья, и вот на пороге Кто-то слабо смеется – не я! Тень трамваев, как прежде, бежит по стене, Шум оркестра внизу осторожней и глуше… – «Пусть сольются без слов наши души!» Ты взволнованно шепчешь – не мне! – «Сколько книг!.. Мне казалось… Не надо огня: Так уютней… Забыла сейчас все слова я»… Видят беглые тени трамвая На диване с тобой – не меня! Правда Мир утомленный вздохнул от смятений, Розовый вечер струит забытье… Нас разлучили не люди, а тени, Мальчик мой, сердце мое! Высятся стены, туманом одеты, Солнце без сил уронило копье… В мире вечернем мне холодно. Где ты, Мальчик мой, сердце мое? Ты не услышишь. Надвинулись стены, Все потухает, сливается все… Не было, нет и не будет замены, Мальчик мой, сердце мое! Москва, 27 августа 1910 У гробика Екатерине Павловне Пешковой Мама светло разукрасила гробик. Дремлет малютка в воскресном наряде. Больше не рвутся на лобик Русые пряди; Детской головки, видавшей так мало, Круглая больше не давит гребенка… Только о радостном знало Сердце ребенка. Век пятилетний так весело прожит: Много проворные ручки шалили! Грези, никто не тревожит, Грези меж лилий… Ищут цветы к ней поближе местечко, (Тесно ей кажется в новой кровати). Знают цветы: золотое сердечко Было у Кати! Последнее слово О, будь печальна, будь прекрасна, Храни в душе осенний сад! Пусть будет светел твой закат, Ты над зарей была не властна. Такой как ты нельзя обидеть: Суровый звук – порвется нить! Не нам судить, не нам винить… Нельзя за тайну ненавидеть. В стране несбывшихся гаданий Живешь одна, от всех вдали. За счастье жалкое земли Ты не отдашь своих страданий. Ведь нашей жизни вся отрада К бокалу прошлого прильнуть. Не знаем мы, где верный путь, И не судить, а плакать надо. 1906 Эпитафия НА ЗЕМЛЕ – «Забилась в угол, глядишь упрямо… Скажи, согласна? Мы ждем давно». – «Ах, я не знаю. Оставьте, мама! Оставьте, мама. Мне все равно!» В ЗЕМЛЕ – «Не тяжки ль вздохи усталой груди? В могиле тесной всегда ль темно?» – «Ах, я не знаю. Оставьте, люди! Оставьте, люди! Мне все равно!» НАД ЗЕМЛЕЙ – «Добро любила ль, всем сердцем, страстно? Зло – возмущало ль тебя оно?» – «О Боже правый, со всем согласна! Я так устала. Мне все равно!» Даме с камелиями Все твой путь блестящей залой зла, Маргарита, осуждают смело. В чем вина твоя? Грешило тело! Душу ты – невинной сберегла. Одному, другому, всем равно, Всем кивала ты с усмешкой зыбкой. Этой горестной полуулыбкой Ты оплакала себя давно. Кто поймет? Рука поможет чья? Всех одно пленяет без изъятья! Вечно ждут раскрытые объятья, Вечно ждут: «Я жажду! Будь моя!» День и ночь признаний лживых яд… День и ночь, и завтра вновь, и снова! Говорил красноречивей слова Темный взгляд твой, мученицы взгляд. Все тесней проклятое кольцо, Мстит судьба богине полусветской… Нежный мальчик вдруг с улыбкой детской Заглянул тебе, грустя, в лицо… О любовь! Спасает мир – она! В ней одной спасенье и защита. Всё в любви. Спи с миром, Маргарита… Всё в любви… Любила – спасена! Вокзальный силуэт
Не знаю вас и не хочу Терять, узнав, иллюзий звездных. С таким лицом и в худших безднах Бывают преданны лучу. У всех, отмеченных судьбой, Такие замкнутые лица. Вы непрочтенная страница И, нет, не станете рабой! С таким лицом рабой? О, нет! И здесь ошибки нет случайной. Я знаю: многим будут тайной Ваш взгляд и тонкий силуэт, Волос тяжелое кольцо Из-под наброшенного шарфа (Вам шла б гитара или арфа) И ваше бледное лицо. Я вас не знаю. Может быть И вы как все любезно-средни… Пусть так! Пусть это будут бредни! Ведь только бредней можно жить! Быть может, день недалеко, Я всё пойму, что неприглядно… Но ошибаться – так отрадно! Но ошибиться – так легко! Слегка за шарф держась рукой, Там, где свистки гудят с тревогой, Стояли вы загадкой строгой. Я буду помнить вас – такой. Севастополь. Пасха, 1909 |
