Аля Ах, несмотря на гаданья друзей, Будущее – непроглядно. В платьице – твой вероломный Тезей, Маленькая Ариадна. Аля! – Маленькая тень На огромном горизонте. Тщетно говорю: не троньте. Будет день — Милый, грустный и большой, День, когда от жизни рядом Вся ты оторвешься взглядом И душой. День, когда с пером в руке Ты на ласку не ответишь. День, который ты отметишь В дневнике. День, когда летя вперед, – Своенравно! – Без запрета! — С ветром в комнату войдет — Больше ветра! Залу, спящую на вид, И волшебную, как сцена, Юность Шумана смутит И Шопена… Целый день – на скакуне, А ночами – черный кофе, Лорда Байрона в огне Тонкий профиль. Метче гибкого хлыста Остроумье наготове, Гневно сдвинутые брови И уста. Прелесть двух огромных глаз, – Их угроза – их опасность — Недоступность – гордость – страстность В первый раз… Благородным без границ Станет профиль – слишком белый, Слишком длинными ресниц Станут стрелы. Слишком грустными – углы Губ изогнутых и длинных, И движенья рук невинных — Слишком злы. – Ворожит мое перо! Аля! – Будет все, что было: Так же ново и старо, Так же мило. Будет – с сердцем не воюй, Грудь Дианы и Минервы! — Будет первый бал и первый Поцелуй. Будет «он» – ему сейчас Года три или четыре… – Аля! – Это будет в мире — В первый раз. 1913 В гибельном фолианте
Нету соблазна для Женщины. – Ars Amandi* Женщине – вся земля. Сердце – любовных зелий Зелье – вернее всех. Женщина с колыбели Чей-нибудь смертный грех. Ах, далеко до неба! Губы – близки во мгле… – Бог, не суди! – Ты не был Женщиной на земле! 1915 Стенька Разин 1 Ветры спать ушли – с золотой зарёй, Ночь подходит – каменною горой, И с своей княжною из жарких стран Отдыхает бешеный атаман. Молодые плечи в охапку сгрёб, Да заслушался, запрокинув лоб, Как гремит над жарким его шатром — Соловьиный гром. 2 А над Волгой – ночь, А над Волгой – сон. Расстелили ковры узорные, И возлёг на них атаман с княжной Персиянкою – Брови Чёрные. И не видно звёзд, и не слышно волн, Только вёсла да темь кромешная! И уносит в ночь атаманов чёлн Персиянскую душу грешную. И услышала Ночь – такую речь: – Аль не хочешь, что ль, Потеснее лечь? Ты меж наших баб — Что жемчужинка! Аль уж страшен так? Я твой вечный раб, Персияночка! Полоняночка! . . . . . . . . . . . . А она – брови насупила, Брови длинные. А она – очи потупила Персиянские. И из уст её — Только вздох один: – Джаль-Эддин! . . . . . . . . . . . . А над Волгой – заря румяная, А над Волгой – рай. И грохочет ватага пьяная: – Атаман, вставай! Належался с басурманскою собакою! Вишь, глаза-то у красавицы наплаканы! А она – что смерть, Рот закушен в кровь. — Так и ходит атаманова крутая бровь. – Не поладила ты с нашею постелью, Так поладь, собака, с нашею купелью! В небе-то – ясно, Тёмно – на дне. Красный один Башмачок на корме. И стоит Степан – ровно грозный дуб, Побелел Степан – аж до самых губ. Закачался, зашатался. – Ох, томно! Поддержите, нехристи, – в очах тёмно! Вот и вся тебе персияночка, Полоняночка. 3 (Сон Разина) И снится Разину – сон: Словно плачется болотная цапля. И снится Разину – звон: Ровно капельки серебряные каплют. И снится Разину дно: Цветами – что плат ковровый. И снится лицо одно — Забытое, чернобровое. Сидит, ровно Божья мать, Да жемчуг на нитку нижет. И хочет он ей сказать, Да только губами движет… Сдавило дыханье – аж Стеклянный, в груди, осколок. И ходит, как сонный страж, Стеклянный – меж ними – полог. . . . . . . . . . . . Рулевой зарёю правил Вниз по Волге-реке. Ты зачем меня оставил Об одном башмачке? Кто красавицу захочет В башмачке одном? Я приду к тебе, дружочек, За другим башмачком! И звенят-звенят, звенят-звенят запястья: – Затонуло ты, Степаново счастье! 1917 г. |
