Земное имя Стакан воды во время жажды жгучей: – Дай – или я умру! — Настойчиво – расслабленно – певуче — Как жалоба в жару – Все повторяю я – и все жесточе Снова – опять — Как в темноте, когда так страшно хочешь Спать – и не можешь спать. Как будто мало по лугам снотворной Травы от всяческих тревог! Настойчиво – бессмысленно – повторно — Как детства первый слог… Так с каждым мигом все неповторимей К горлу – ремнем… И если здесь – всего – земное имя, — Дело не в нем. 1920 Роландов рог
Как нежный шут о злом своём уродстве, Я повествую о своём сиротстве: За князем – род, за серафимом – сонм, За каждым – тысячи таких, как он, Чтоб, пошатнувшись, – на живую стену Упал и знал, что – тысячи на смену! Солдат – полком, бес – легионом горд. За вором – сброд, а за шутом – всё горб. Та́к, наконец, усталая держаться Сознаньем: перст и назначеньем: драться, Под свист глупца и мещанина смех — Одна из всех – за всех – противу всех! — Стою и шлю, закаменев от взлёту, Сей громкий зов в небесные пустоты. И сей пожар в груди тому залог, Что некий Карл тебя услышит, рог! 1921 Разговор с гением Глыбами – лбу Лавры похвал. «Петь не могу!» – «Будешь!» – «Пропал, (На толокно Переводи!) Как молоко — Звук из груди. Пусто. Суха́. В полную веснь — Чувство сука». – «Старая песнь! Брось, не морочь!» «Лучше мне впредь — Камень толочь!» – «Тут-то и петь!» «Что́ я, снегирь, Чтоб день-деньской Петь?» – «Не моги, Пташка, а пой! На́ зло врагу!» «Коли двух строк Свесть не могу?» – «Кто когда – мог?!» «Пытка!» – «Терпи!» «Скошенный луг — Глотка!» – «Хрипи: Тоже ведь – звук!» «Львов, а не жён Дело». – «Детей: Распотрошён — Пел же – Орфей!» «Так и в гробу?» – «И под доской». «Петь не могу!» – «Это воспой!» Медон, 4 июня 1928 Лучина До Эйфелевой – рукою Подать! Подавай и лезь. Но каждый из нас – такое Зрел, зрит, говорю, и днесь, Что скушным и некрасивым Нам кажется ваш Париж. «Россия моя, Россия, Зачем так ярко горишь?» 1931 Станок Вся его наука — Мощь. Светло́ – гляжу: Пушкинскую руку Жму, а не лижу. Прадеду – товарка: В той же мастерской! Каждая помарка — Как своей рукой. Вольному – под стопки? Мне, в котле чудес Сём – открытой скобки Ведающей – вес, Мнящейся описки — Смысл, короче – всё. Ибо нету сыска Пуще, чем родство! Пелось как – поётся И поныне – та́к. Знаем, как «даётся»! Над тобой, «пустяк», Знаем – как потелось! От тебя, мазок, Знаю – как хотелось В лес – на бал – в возок… И как – спать хотелось! Над цветком любви — Знаю, как скрипелось Негрскими зубьми! Перья на востро́ты — Знаю, как чинил! Пальцы не просохли От его чернил! А зато – меж талых Свеч, картёжных сеч — Знаю – как стрясалось! От зеркал, от плеч Голых, от бокалов Битых на полу — Знаю, как бежалось К голому столу! В битву без злодейства: Самого́ – с самим! – Пушкиным не бейте! Ибо бью вас – им! 1931 Дом Из-под нахмуренных бровей Дом – будто юности моей День, будто молодость моя Меня встречает: – Здравствуй, я! Так самочувственно-знаком Лоб, прячущийся под плащом Плюща, срастающийся с ним, Смущающийся быть большим. Недаром я – грузи! вези! — В непросыхающей грязи Мне предоставленных трущоб Фронтоном чувствовала лоб. Аполлонический подъем Музейного фронтона – лбом Своим. От улицы вдали Я за стихами кончу дни — Как за ветвями бузины. Глаза – без всякого тепла: То зелень старого стекла, Сто лет глядящегося в сад, Пустующий – сто пятьдесят. Стекла, дремучего, как сон, Окна, единственный закон Которого: гостей не ждать, Прохожего не отражать. Не сдавшиеся злобе дня Глаза, оставшиеся – да! — Зерцалами самих себя. Из-под нахмуренных бровей — О, зелень юности моей! Та – риз моих, та – бус моих, Та – глаз моих, та – слез моих… Меж обступающих громад — Дом – пережиток, дом – магнат, Скрывающийся между лип. Девический дагерротип Души моей… 1931 |
