«Не проломанное ребро…» Не проломанное ребро — Переломленное крыло. Не расстрельщиками навылет Грудь простреленная. Не вынуть Этой пули. Не чинят крыл. Изуродованный ходил. . . . . . . . . . . . .. . . Цепок, цепок венец из терний! Что усопшему – трепет черни, Женской лести лебяжий пух… Проходил, одинок и глух, Замораживая закаты Пустотою безглазых статуй. Лишь одно еще в нем жило: Переломленное крыло. Между 15 и 25 августа 1921 «Без зова, без слова…»
Без зова, без слова, — Как кровельщик падает с крыш. А может быть, снова Пришел, – в колыбели лежишь? Горишь и не меркнешь, Светильник немногих недель… Какая из смертных Качает твою колыбель? Блаженная тяжесть! Пророческий певчий камыш! О, кто мне расскажет, В какой колыбели лежишь? «Покамест не продан!» Лишь с ревностью этой в уме Великим обходом Пойду по российской земле. Полночные страны Пройду из конца и в конец. Где рот-его-рана, Очей синеватый свинец? Схватить его! Крепче! Любить и любить его лишь! О, кто мне нашепчет, В какой колыбели лежишь? Жемчужные зерна, Кисейная сонная сень. Не лавром, а тёрном — Чепца острозубая тень. Не полог, а птица Раскрыла два белых крыла! – И снова родиться, Чтоб снова метель замела?! Рвануть его! Выше! Держать! Не отдать его лишь! О, кто мне надышит, В какой колыбели лежишь? А может быть, ложен Мой подвиг, и даром – труды. Как в землю положен, Быть может, – проспишь до трубы. Огромную впалость Висков твоих – вижу опять. Такую усталость — Ее и трубой не поднять! Державная пажить, Надежная, ржавая тишь. Мне сторож покажет, В какой колыбели лежишь. 22 ноября 1921 «Последняя дружба…» Последняя дружба В последнем обвале. Что нужды, что нужды — Как здесь называли? Над черной канавой, Над битвой бурьянной, Последнею славой Встаешь, – безымянной. На крик его: душно! припавшая: друг! Последнейшая, не пускавшая рук! Последнею дружбой — Так сонмы восславят. Да та вот, что пить подавала, Да та вот. — У врат его царских Последняя смена. Уста, с синевы Сцеловавшие пену. Та, с судороги сцеловавшая пот, На крик его: руку! сказавшая: вот! Последняя дружба, Последнее рядом, Грудь с грудью… – В последнюю оторопь взгляда Рай вбросившая, Под фатой песнопенной, Последнею славой Пройдешь – покровенной. Ты, заповеди растоптавшая спесь, На хрип его: Мама! солгавшая: здесь! 11 декабря 1921 «У тонкой проволоки над волной овсов…» У тонкой проволоки над волной овсов Сегодня голос – как тысяча голосов! И бубенцы проезжие – свят, свят, свят — Не тем же ль голосом, Господи, говорят. Стою и слушаю и растираю колос, И тёмным куполом меня замыкает – голос. . . . . . . . . . . . . . Не этих ивовых плавающих ветвей Касаюсь истово, – а руки твоей. Для всех, в томленьи славящих твой подъезд, — Земная женщина, мне же – небесный крест! Тебе одной ночами кладу поклоны, И все́ твоими очами глядят иконы! 1916 г. «Не этих ивовых плавающих ветвей…» Не этих ивовых плавающих ветвей Касаюсь истово, – а руки твоей. Для всех, в томленьи славящих твой подъезд, — Земная женщина, мне же – небесный крест! Тебе одной ночами кладу поклоны, И все́ твоими очами глядят иконы! 1 июля 1916 «Ты солнце в выси мне застишь…» Ты солнце в выси мне застишь, Все звёзды в твоей горсти! Ах, если бы – двери настежь! — Как ветер к тебе войти! И залепетать, и вспыхнуть, И круто потупить взгляд, И, всхлипывая, затихнуть, Как в детстве, когда простят. 2 июля 1916 «Руки даны мне – протягивать каждому обе…»
Руки даны мне – протягивать каждому обе, Не удержать ни одной, губы – давать имена, Очи – не видеть, высокие брови над ними — Нежно дивиться любви и – нежней – нелюбви. А этот колокол там, что кремлёвских тяже́ле, Безостановочно ходит и ходит в груди, — Это – кто знает? – не знаю, – быть может, — должно быть — Мне загоститься не дать на российской земле! 2 июля 1916 |
