Наивные выражения этой мегаломании можно здесь найти повсеместно. Каждый здесь — обладатель трех-четырех имен, и это в дополнение к двойной фамилии (отцовской и материнской).
Уличные номера даются не по номеру дома, а по числу окон, а основная монета — 1000 реев. Поэтому не будь озадачен счетом от своей прачки: Марии-Эмилии-Катерины Магали-Энз-ди-Фонсека, № 472-474-476 такой-то улицы, сумма счета 4, 850 реев".
Еще более удивление Жаботинского возросло в Италии. Он остановился в Каллиари в Сардинии навестить друга римских студенческих лет Эмануэля Силлу, ставшего профессором экономики. Силла был убежден в том, что итальянский народ стремится принять участие в войне. Более того, несмотря на многолетний контакт с Австрией и Германией, она должна сражаться на стороне союзников.
Он не мог отразить аргументов Жаботинского в пользу итальянского нейтралитета. Он просто не знал, почему, — но итальянский народ стремился к войне. Жаботинский, отправившийся затем в Рим и повидавший еще некоторых из старых друзей, убедился, что Силла прав.
Он пришел к заключению, что движущей силой являлся всеохватывающий и иррациональный порыв воинственности, — и такой же порыв два года спустя вызвал решение Соединенных Штатов вступить в войну. Впоследствии Жаботинский пришел к выводу, что в анекдоте об ирландце, который во время визита за границу набрел на уличную драку и немедленно поинтересовался: "Это их личное дело или любой может присоединиться?" — была политическая мудрость.
Жаботинский ненадолго остановился в Англии и Голландии, но, только добравшись до Бельгии, а затем до Франции, он мог дать отчет о собственно военных действиях.
Он писал репортажи о немецких налетах на Остенде и Антверпен как очевидец. Он написал статью о разрушении половины города Малин, центра производства бельгийских кружев. Спустя 22 года Жаботинский вспоминал эпизод, связанный с этой статьей. В письме от 1936 года к бельгийскому премьеру Ван Зиланду он рассказывает, как 27 сентября 1914 года, когда бельгийская армия отступала из Брюсселя, Шербека и Малина, чтобы стянуть силы за Шнельдс, "русский журналист находился в бомбардируемом почтовом здании в Малине.
Он плакал, пока его непривычные к тому руки составляли с помощью почтового чиновника закодированную телеграмму — телеграмму, прозвучавшую для всего мира отчаянным призывом отважного бельгийского народа, атакованного — и терявшего в этой атаке своих сыновей — своим "добрым" германским соседом"[189].
Чтобы добраться до Парижа, ему пришлось менять поезда по меньшей мере 12 раз. Это был его первый визит в Париж, эту "столицу света и радости. То, что я обнаружил, не было ни светом, ни радостью, ни даже столицей; правительство переехало в Бордо, и население растаяло или попросту пряталось по домам — не из страха, а словно чего-то стыдилось… Этим, пожалуй, в одном слове суммировано впечатление от моего первого контакта с великим городом, пораженным несчастьем, поистине пораженным, отнюдь не как Лондон или Санкт-Петербург: "пристыженный", наделенный чувством всеобщего публичного унижения. Каждая женщина стыдилась, что это ее мужу и сыновьям, а не ей самой, предстоит быть убитыми. Банковский служащий, подмастерье в магазине, наборщик в типографии — все спешили объяснить незнакомым людям (не задававшим вопросов): кто-то хромал, кому-то было уже пятьдесят пять, хотя и выглядел моложе, еще один был незаменимым мастером в своем деле. Даже встреченные мной в поезде солдаты делали все, чтобы оправдаться, почему они еще не убиты.
Я пошел в театр: то же самое, словно каждый там был виноват в чудовищном предательстве, и актеры, и зрители, собравшиеся получить удовольствие в такой час…"
Во Франции Жаботинский добился журналистской сенсации. Он обратил внимание на газетные репортажи о всеобщем гневе, вызванном немецкой бомбардировкой Реймса, повредившей знаменитый кафедральный собор.
"На сегодняшний день, — писал он в 1937 году, — трудно понять… почему… но тогда всем было совершенно ясно, что, хотя стрелять по живым людям было общепринято, исторические здания представляли табу, особенно если считались произведениями искусства".
Ни одного журналиста, ни французского, ни иностранного, не пускали в Реймс.
Жаботинский решил попытаться. После того, как его просьба о разрешении была отвергнута несколько раз, он поехал без разрешения.
"Слово "поехал", — пишет он, — совершенно условно. Я доехал на поезде только до Эпернея. Оттуда я прошел пешком по горам, лесом и через военные патрули. Я не знаю, как избежал ареста. Удача, видно, на моей стороне, хоть и не часто.
В конечном итоге я попал в Реймс, навестил поверженный собор и провел ночь в отеле, где было расквартировано командование французской армии. Я потолковал с ними, а ночью был опять немецкий налет, и еще один утром; бомба упала прямо напротив парикмахерской, где я брился, — и я отправил в газету сообщение в 900 слов. Ничего подобного не появлялось ни в одной другой газете, ни в парижской Temps, ни в лондонской Times, ни в New York Times. По крайней мере, я надеюсь, что не было таких сообщений. В конце концов, можно писать длинные донесения и не посещая Реймс…"
Во Франции с ним случилось и другое приключение, на этот раз не превратившееся в тему репортажа.
Он путешествовал с еще одним русским журналистом, и они остановились отдохнуть в Сенлизе.
Волею случая в соседнем номере остановился помощник окружного прокурора, чей дом разрушили немецкие бомбы. Услышав русскую речь через тонкие стены, он принял ее за немецкую. Тотчас была созвана военная комиссия по расследованию: комендант города, два офицера и помощник прокурора. Жаботинский объяснил, что он и его коллега говорили по-русски. "Но вы признаете, — кричал комендант, — что вы понимаете немецкий!" "Да, — ответил я, — а также итальянский и иврит…" — "Иврит? Это очень плохо, очень подозрительно: у евреев нет своего государства…"
Тут вмешались его подчиненные и прокурор. Они выяснили из наших документов, что мы ни в чем не повинны и попытались успокоить своего предводителя. Но я не был удовлетворен. Я потребовал "опровержения". Он разбушевался и закричал, что арестует меня: "Мсье будет спать сегодня на соломенной подстилке!" И он уже отдал приказ на наряд из "четырех солдат с байонетами на изготовке!" — пока, наконец, один из его подчиненных не набрался смелости и не увел его из номера.
По возвращении в Париж я отправил жалобу в Бордо, военному министру — Миллерану, — и получил ответ: "Наше расследование нашло, что офицер повел себя без необходимого такта, и он был соответственно предупрежден".
Ни одна статья Жаботинского в "Русских ведомостях" в тот период его путешествий по Западной Европе не содержит упоминаний о евреях, еврейском вопросе или сионизме. Да и материала для сообщений не было. Евреи сражались, умирали и истекали кровью в составе армий союзников, и не менее лояльно — в армиях Австро-Венгрии и Германии.
Что же касается русской армии, энтузиазм 300.000 евреев в ее составе несомненно был связан с надеждой, что после победоносной войны евреям отплатят уравнением в правах, и что улучшения их положения можно ждать уже в ближайшем будущем.
Эту надежду разделяли многие и за пределами России.
Жаботинский в докладе на встрече сионистского руководства в Лондоне 17 сентября 1914 года эту надежду не разделял. Наоборот, он категорически утверждал, что надежды на улучшение положения евреев абсолютно неосновательны. Ни один антиеврейский указ не был отменен[190].
Спустя несколько недель, как будто в поддержку его анализа, первым отрезвляющим сигналом, дошедшим до Запада о евреях России, было сообщение о погромах в районе, близком к театру военных действий: в Вильно, Гродно и Белостоке. Погромы стали результатом пропаганды среди солдат, будто "еврейские шпионы" несли ответственность за русские поражения. Путешествуя по Европе, Жаботинский, по просьбе российских вождей сионизма, пытался убедить свои коллег на Западе созвать заседание Исполнительного комитета в нейтральной столице. Эту просьбу отвергли.
