Литмир - Электронная Библиотека
Содержание  
A
A

Общая паника

10—20 мая 44 г. до Р. X

Риме при этом известии возникла паника, охватившая весь Лаций и дошедшая до Неаполя. Сервий Сульпиций покинул Рим, говоря Аттику, что дела находятся теперь в отчаянном положении. Цицерон был испуган, потерял мужество, снова принялся думать о своем путешествии в Грецию, сделался очень благоразумным в своих письмах, которые могли быть вскрыты по пути, и допускал только общие суждения о действиях Антония, но он не хотел его видеть и написал Аттику, что не мог встретиться с ним.[100] «Старость делает меня угрюмым. Все мне противно. Счастье, что моя жизнь кончена»,[101] — писал он Аттику. Долабелла пока еще резко отвечал на «ужасные речи» Луция Антония,[102] подготовлявшего Рим к новой политике своего брата, но он был одинок. Другие, особенно наиболее выдающиеся цезарианцы, до сих пор предоставлявшие Антония самому себе, теперь приблизились к нему, играя ловкую двойную игру, возмущавшую Цицерона. Панса порицал поведение Антония в деле Дейотара и Секста Клодия, но порицал также и Долабеллу, приказавшего разрушить алтарь Цезаря.[103] Бальб, как только узнал о вербовках Антония, в большом волнении отправился к Цицерону рассказать о них и пожаловаться на ненависть, которую консерваторы так несправедливо питают к нему; но он не хотел порицать Антония, по крайней мере так ясно, как того желал Цицерон.[104] Гирций, снова превратившийся в горячего цезарианца, говорил, что все это было необходимо, потому что, если бы консерваторы опять обрели могущество, они, предали бы забвению все распоряжения Цезаря;[105] он допускал, что проводимые Антонием наборы опасны для общественного спокойствия, но во всяком случае не опаснее наборов Брута и Кассия.[106] Цицерон не переставал жаловаться на всех и объявлял, что гражданская война неминуема, но в то же время он прислушивался к некоторым тревожным слухам: ветераны шли на Рим, намереваясь снова воздвигнуть алтарь, ниспровергнутый Долабеллой; эти слухи заставляли его, заговорщиков и всех выдающихся консерваторов стараться не появляться в сенате 1 июня, если только они не хотели рисковать своей жизнью.[107] Аттик даже писал ему 18 мая, что для спасения республики нужно было бы провозгласить senatus consultum ultimum и ввести военное положение, как сделали в 59 году перед междоусобной войной.[108] 

Антоний 19 или 20 мая[109] вернулся в Рим, приведя с собой последнюю банду ветеранов, не считая тех тысяч, которые он послал вперед.[110] Но в Риме он нашел ожидавшего его Гая Октавия уже за работой.

IV. Сын Цезаря

Дезорганизация италийского общества. — Социальный антагонизм. — Финансовое положение Цицерона в 44 году до Р. X. — Возвращение Антония в Рим. — Первое свидание Антония и Октавиана. — Десять последних дней мая. — Заседание сената 1 июня. — Lex de provinces, одобренный 2 июня. — Собрание в Антии.

Характер Октавия

Гаю Октавию не было еще девятнадцати лет. В какой мере точны дошедшие до нас отрывочные указания о его характере и нравах, сказать трудно. Но факты и поступки заставляют предполагать, что этот любимец Цезаря был не только молодой человек с живым умом, но один из νεωτεροι, как называл сильно ненавидевший их Цицерон, т. е. из тех молодых людей, которые во всем высказывали презрение к старым латинским традициям и преклонение перед всем иностранным. Обласканный самым могущественным человеком Рима, помещенный в число патрициев, облеченный почетными должностями и даже сделанный в таком возрасте начальником конницы этот молодой человек должен был возыметь великие честолюбивые замыслы и привыкнуть считать легкими и обычными массу вещей, трудности и значению которых должны были его научить только время и опытность.

Деятельность Октавия после приезда

Октавий прибыл в Рим вовремя. Заговорщики бежали, наиболее видные сенаторы разъехались, заседания сената были прерваны, консервативная партия, можно сказать, исчезла; удовлетворенные своей победой и немного успокоившиеся ветераны и простой народ ощущали себя господами Рима. Явившийся в этот короткий момент удовлетворения и спокойствия сын Цезаря был принят с радостью всеми производившими манифестации против заговорщиков, двумя братьями Антония, старавшимися приобрести благосклонность ветеранов, и народом, с некоторого времени уже ожидавшим наследника диктатора, который должен был выплатить каждому по триста сестерциев, завещанных Цезарем. Наконец-то будут у них деньги. Советы, данные ему тестем и повторенные в Риме его матерью, не поколебали решения Октавия;[111] не теряя времени, он тотчас стал повсюду появляться как сын Цезаря. Однажды утром с большой свитой друзей он отправился к претору Гаю Антонию заявить, что принимает наследство и усыновление;[112] не дожидаясь, пока будут выполнены формальности усыновления, он принял имя Гай Юлий Цезарь Октавиан (мы будем с этих пор называть его Октавианом, чтобы не путать его с приемным отцом) и пожелал сказать речь народу. Он не был магистратом, но так как должен был заплатить по 300 сестерциев каждому плебею, то Луций Антоний в качестве трибуна охотно согласился представить его народу. И Октавиан произнес речь, в которой, совершенно не упоминая об амнистии, превозносил память диктатора и объявлял, что без замедления заплатит завещанные Цезарем деньги, что немедленно займется приготовлением к июлю игр в честь побед Цезаря, так как это было его обязанностью в качестве члена коллегии, которой поручено их устройство.[113] Умолчание об амнистии, кажется, встревожило Аттика и Цицерона.[114] Напротив, простому народу речь очень понравилась. Итак, 300 сестерциев будут наконец розданы! Чтобы уплатить их, нужны были, однако, наличные деньги. 

Октавиан сам имел состояние — его дед, как мы видели, был богатым ростовщиком из Велитр, а завещание Цезаря делало его обладателем трех четвертей огромного богатства, собранного диктатором в последние годы благодаря добыче в гражданских войнах и состоявшего, вероятно, из большого числа домов в Риме, обширных земель в Италии и еще более ценной собственности, весьма многочисленных рабов и вольноотпущенников, ибо права патрона над ними переходили к наследнику. Наличными деньгами Цезарь оставил только сто миллионов сестерциев, которые Кальпурния передала Антонию Октавиану, следовательно, нужно было подождать возвращения Антония и спросить у него свои деньги.

Натянутые отношения

май 44 г. до Р. X

Но радостный прием, оказанный Октавиану, не мог продолжаться долго. Если борьба между консерваторами и народной партией не много ослабла после бегства заговорщиков, то подозрения и злоба, оживленные недавними волнениями, скоро должны были снова ее возобновить. Приход большого числа ветеранов, прибытие большого числа повозок с оружием,[115] расхищение сумм государственного казначейства беспокоили консерваторов; расположение их к Антонию, проявившееся после 17 марта, с каждым днем уменьшалось и переходило в досадное недоверие.[116] Другие, особенно многочисленные родственники и клиенты заговорщиков, были недовольны Октавианом за его первые происки; они боялись, что он не захочет принять амнистию. Таким образом, даже в эти дни относительного спокойствия с каждой минутой трудностей становилось все больше. 

вернуться

100

Цицерон очень часто писал Аттику (А., XIV, 17, 2; XIV, 20, 2; XV, I, 2) о том, что не мог встретить Антония якобы потому, что тот уехал слишком рано. Можно предположить, что он просто не хотел встречи и старался скрыть это от своего друга.

вернуться

101

Cicero, А., XIV, 21, 3.

вернуться

102

Ibid., 20, 2.

вернуться

103

Ibid., 19, 2

вернуться

104

Ibid., 21, 2.

вернуться

105

Ibid., 22, I: me us discipulus, конечно, Гирций, как следует из Цицерона (F., IX, 16, 7).

вернуться

106

Cicero, А., XV, 1, 3.

вернуться

107

Cicero, А., XIV, 22, 2.

вернуться

108

Ibid., XV, 3, 2.

вернуться

109

Цицерон свидетельствует (А., XV, 3, 1–2), что Аттик послал ему два письма, одно 18, другое 21 мая. В первом не было речи об Антонии, но, как можно видеть из лаконичного ответа, о нем говорилось во втором. Аттик сообщал о том, как Антоний был принят общественным мнением после своего возвращения (Antonio, quoniam male est, volo peius esse). Письмо Цицерона (A., XV, 4, 1) указывает, что Аттик писал ему 22 и 23 мая, рассказывая о деятельности Антония в Риме. Таким образом, следует предположить, что Антоний вернулся в Рим 19 или 20 мая.

вернуться

110

«Agmine quadra to», — говорит Цицерон (Phil., II, XLII, 108), прибегая к обычному преувеличению.

вернуться

111

Арр., В. С., III, 13; Sueton., Aug., 8; Dio, XLV, 3.

вернуться

112

Ibid., 14.

вернуться

113

Dio (XLV, б), однако, ошибается, давая ему титул трибуна, и смешивает эти события с событиями, случившимися позже, как мы увидим. Трибун, представивший Октавиана народу, был Луций Антоний, что доказывает место Цицерона (А., XIV, XX, 5).

вернуться

114

Cicero, А., XV, 2, 3.

вернуться

115

Cicero, Phil., II, XLII, 108: scutorum lecticas portari videmus.

вернуться

116

Цицерон (A., XV, 3, 2), отвечая на письмо Аттика от 21 мая, извещавшего его о возвращении Антония, говорит: «Antonio quam est (или, как исправляют, male quoniam est) volo peius esse». Мне кажется, что в этих словах есть намек на то дурное расположение публики по отношению к Антонию, о котором Аттик рассказывал в своем письме.

12
{"b":"852802","o":1}