Ансел медленно опустил голову.
Несколько мгновений мы стояли молча. Ветер трепал его волосы, а он даже не пытался убрать их с лица.
Потом он поднял на меня глаза.
— Я люблю тебя.
Он произнёс это тихо, почти шёпотом, но в этих трёх словах было столько боли, что я невольно закрыла глаза.
Ещё совсем недавно они стали бы для меня самым большим счастьем. Теперь причиняли боль.
— Это ничего не меняет.
Ансел смотрел на меня так, словно надеялся услышать что-то ещё, но я больше ничего не сказала.
Я отвернулась и пошла к дорожке, ведущей от маяка, но через несколько шагов остановилась.
Пальцы машинально коснулись кулона на шее. Маленького замочка.
Я медленно расстегнула цепочку и посмотрела на него, лежащего на ладони. Вспомнила, как Ансел подарил его почти на этом же самом месте, после нашего первого поцелуя.
Я больше не могла его носить, но и выбросить тоже не могла.
Я вернулась к Анселу.
Он поднял голову. Увидев меня, едва заметно выпрямился, но не сделал ни шага навстречу.
Я взяла его руку и вложила в неё кулон, не поднимая глаз. Его пальцы осторожно сомкнулись вокруг холодного металла.
— Не потеряй, — прошептала я.
Его рука дрогнула.
Я отпустила его ладонь и отвернулась. На этот раз я не остановилась.
Я шла по дорожке, почти не разбирая дороги из-за слёз. За спиной шумело море, ветер трепал волосы, а маяк продолжал освещать берег, словно ничего не произошло.
Я не оглянулась.
У начала дороги я достала телефон. Пальцы дрожали так сильно, что вызвать такси удалось лишь с третьей попытки. Пока ждала машину, стояла под холодным ветром, почти не чувствуя дождя и промокшей одежды.
Перед глазами снова возникал папа: его улыбка, его руки, его лицо на старой фотографии.
Когда подъехало такси, я села на заднее сиденье и назвала адрес.
Водитель что-то спросил, но я не сразу поняла его слова.
— Вам плохо? — повторил он, посмотрев в зеркало.
Я покачала головой.
— Всё нормально.
Он больше не расспрашивал.
Я отвернулась к окну, пытаясь сдержать слёзы. Но стоило закрыть глаза, как передо мной снова возникал отец. Я представляла, как он пытался убежать, как его преследовали, как он, наверное, умолял оставить его в покое.
Меня снова затошнило. Я прижала ладонь ко рту и попросила водителя остановиться.
Он съехал к обочине. Я выбралась из машины и несколько минут стояла, согнувшись, пытаясь справиться с дурнотой.
Когда вернулась, водитель молча протянул мне бутылку воды. Я поблагодарила его и снова отвернулась к окну.
Оставшуюся дорогу мы ехали в тишине.
Оказавшись перед дверью квартиры, я несколько раз промахнулась ключом мимо замочной скважины. Пришлось остановиться, глубоко вдохнуть и только после этого попробовать снова.
Наконец замок щёлкнул.
Я вошла и прислонилась спиной к закрытой двери.
В квартире было тихо. Настолько привычно и спокойно, что на мгновение мне показалось, будто ничего не произошло. Будто я просто вернулась после долгого, неудачного дня и сейчас смогу принять душ, лечь в постель, а завтра проснуться и забыть всё услышанное.
Я сняла пальто, повесила его на крючок, разулась и машинально поправила сбившийся коврик.
На кухне светились часы духовки. На столе лежал блокнот с приготовлениями к свадьбе, рядом стояла чашка, оставленная перед уходом.
Я подошла к столу и посмотрела на раскрытую страницу.
Гости. Цветы. Торт.
Под последним пунктом стоял маленький вопросительный знак. Я нарисовала его утром, когда пыталась решить, какой вкус выбрать.
Всего несколько часов назад меня волновал свадебный торт.
Я закрыла блокнот, стараясь не смотреть на аккуратно исписанные страницы. Потом взяла чашку и отнесла её к раковине.
И совершенно некстати вспомнила, как Ансел стоял здесь, у меня за спиной, пока я готовила завтрак. Он обнимал меня за талию, мешал дотянуться до плиты и смеялся, когда я начинала сердиться.
— Ты опять всё испортишь, — говорила я.
— Тогда закажем доставку.
— Зачем я тогда всё утро мучаюсь у плиты? Ты невыносимый.
— Зато ты меня любишь.
Воспоминание оборвалось, когда чашка ударилась о край раковины.
Я поставила её и с силой потёрла лицо ладонями.
Не сейчас. Только не это.
Мне не хотелось вспоминать Ансела, не хотелось слышать его голос даже в собственной голове. Я отвернулась, закрыла глаза и попыталась сосредоточиться на дыхании.
Вместо этого передо мной возник папа.
Мне лет шесть. Я сижу на кухонном столе, болтаю ногами, а он готовит завтрак. На нём смешной фартук, который мы с бабушкой подарили ему на день рождения.
— Пап, а почему ты всегда делаешь блины кривыми?
— Потому что круглые умеют все, а мои особенные.
Я смеюсь, и папа, отложив лопатку, подхватывает меня на руки. Он кружит меня по кухне, а я визжу от восторга и цепляюсь за его шею.
Я открыла глаза. Передо мной снова пустая кухня.
Я медленно опустилась на стул. Воспоминание ещё казалось настоящим: я словно чувствовала тепло папиных рук и слышала его смех.
А потом в голове прозвучал голос Ансела.
Они преследовали его несколько дней.
Я сжала край стола.
Издевались. Вытягивали из него воспоминания, силы, всё живое.
— Нет…
Я зажмурилась, но теперь вместо папиной улыбки видела совсем другое.
Он бежит по тёмной улице, оглядывается, пытается скрыться. За ним кто-то гонится. Я не знала, как всё происходило на самом деле, но воображение безжалостно дорисовывало подробности: папа спотыкается, падает, поднимается, а они снова его настигают.
Несколько дней. Они мучили его несколько дней.
Мой папа, который держал меня за руку по дороге в школу, который сидел у моей кровати, когда я болела, который всегда говорил, что защитит меня.
А кто защитил его?
Я вскочила так резко, что стул опрокинулся.
— Сволочи…
Я схватила чашку из раковины и швырнула её в стену.
— СВОЛОЧИ!
Керамика разлетелась по полу. Я смотрела на осколки, тяжело дыша, и чувствовала, как внутри поднимается ярость, которую больше невозможно сдерживать.
Я выхватила из сушилки тарелку и ударила ею о край стола. Следующую швырнула в шкаф, потом ещё одну — в стену.
— НЕНАВИЖУ!
Звон разбивающейся посуды заглушал мой голос. Я хватала всё, что попадалось под руку, и бросала, не разбирая куда. Тарелки, стаканы, блюдца. Осколки разлетались по кухне, что-то с грохотом падало со столешницы, но я не могла остановиться.
Мне хотелось уничтожить хоть что-нибудь. Сделать боль видимой, ощутимой, такой, чтобы от неё можно было избавиться, просто разбив очередную вещь.
Я представляла чудовищ, которые окружили папу. Представляла, как они смеялись, когда ему было страшно. Как возвращались к нему снова и снова, превращая чужие страдания в развлечение.
И Лилиан.
Она была там. Смотрела, как убивают человека, а спустя десять лет сидела напротив его дочери и рассуждала о том, насколько опасны отношения с Тенями.
Я схватила стакан и со всей силы швырнула его в стену.
— ЧТО ОН ВАМ СДЕЛАЛ?!
Стекло осыпалось на пол.
— ЗА ЧТО?!
Я закричала, сорвав голос, но ответа не было. Только звон осколков и моё собственное хриплое дыхание.
Потянувшись за следующей тарелкой, я случайно задела блокнот. Он упал со стола и раскрылся на полу.
Я увидела слово «свадьба», написанное собственным почерком.
Перед глазами на мгновение возник Ансел — не таким, каким я оставила его у маяка, а улыбающимся, с растрёпанными волосами, когда мы проснулись на острове.
Воспоминание пришло само, без спроса.
Меня передёрнуло. Я с силой захлопнула блокнот и отшвырнула его ногой.
— НЕТ!
Я не хотела его помнить. Не хотела думать о том, что ещё вчера была счастлива рядом с существом, способным убить человека.
И всё же на долю секунды мне захотелось, чтобы он оказался здесь. Просто потому, что последние полгода именно к нему я шла, когда мне было страшно или больно.