Тёплый, сонный и неожиданно довольный жизнью.
— Доброе утро, — пробормотала я.
— Доброе.
Я снова устроилась у него на груди.
Несколько минут мы молчали, и я уже почти начала засыпать снова, когда вспомнила ночное пробуждение.
— Ты мне кое-что обещал.
Ансел вздохнул.
— Я знал, что ты вспомнишь.
— Рассказывай.
Он лениво провёл пальцами по моей спине.
— Когда Тень что-то забирает у человека, иногда остаётся связь. Не настоящая, скорее след. Во сне контроль становится слабее, и вместе с ним приходят чужие воспоминания.
Я подняла голову.
— То есть тебе снится то, что когда-то происходило с другими людьми?
— Иногда. Обычно обрывками.
— И ты чувствуешь всё, что чувствовали они?
— Почти.
Мне сразу вспомнилось его лицо ночью.
— Весёлого мало.
— Не всегда. Чужие воспоминания бывают разными.
— А сегодняшний сон?
На мгновение его взгляд изменился.
— Этот не из хороших.
Я хотела спросить ещё, но передумала.
Если захочет — расскажет.
Тем более сейчас мне гораздо больше хотелось есть.
— У меня есть более важная проблема.
— Какая?
— Я голодная.
Ансел посмотрел на меня с совершенно серьёзным выражением.
— Ужасно.
— Тебе легко говорить.
— Я могу выразить сочувствие.
— Лучше приготовь завтрак.
— Ты пригласила меня в гости и заставляешь готовить?
— Именно.
— Начинаю понимать, почему ты так настаивала, чтобы я остался.
Я рассмеялась и наконец выбралась из его объятий.
Через двадцать минут выяснилось, что Ансел действительно умеет готовить.
И это почему-то возмутило меня больше, чем должно было.
— Нет, подожди. Так нечестно.
Он обернулся от плиты.
— Что именно?
— Ты ещё и готовишь?
— Иногда.
— Конечно. А чего ты не умеешь?
Ансел задумался с таким серьёзным видом, будто вопрос требовал обстоятельного ответа.
— Я плохо рисую.
— Слава богу.
— Рад, что это настолько важно для наших отношений.
Я сидела на столешнице, завернувшись в халат, и наблюдала, как он совершенно невозмутимо хозяйничает на моей кухне.
Вчера она казалась маленькой даже мне. Сегодня, когда здесь появился Ансел, места действительно стало катастрофически мало. Чтобы открыть один шкаф, ему приходилось отступать к холодильнику, чтобы добраться до другого — обходить меня, и несколько раз я специально не убирала ноги, вынуждая его протискиваться ближе.
На третий раз он остановился напротив.
— Ты делаешь это специально.
— Что?
— Мешаешь.
— Я сижу у себя на кухне.
— Именно поэтому пока терплю.
— Пока?
Ансел посмотрел на меня.
Я невинно улыбнулась.
Он покачал головой и вернулся к завтраку.
Мне нравилось видеть его здесь.
Эта мысль возвращалась со вчерашнего вечера снова и снова, но утром стала почти осязаемой.
Ансел с закатанными рукавами рубашки, босиком на холодном полу моей кухни, выглядел настолько неправильно и одновременно настолько естественно, что я не могла перестать на него смотреть.
Наверное, дело было даже не в нём.
А в том, что впервые за всю жизнь я могла представить рядом с собой кого-то на долгое время.
Завтра.
Через неделю.
Через год.
От этой мысли внутри становилось тепло и немного страшно.
За завтраком мы снова заговорили о Франции.
— Когда ты собираешься ехать?
— Через несколько дней.
— Так скоро?
— Чем быстрее помогу отцу, тем быстрее вернусь.
Я намазала джем на тост.
— А если я соглашусь?
Ансел поднял глаза.
— Тогда возвращаться будет некуда.
— В смысле?
— Ты будешь со мной.
Я улыбнулась.
— Логично.
— Так ты согласна?
Я специально выдержала паузу.
— Возможно.
— Я начинаю понимать, почему твоя бабушка иногда смотрит на тебя с таким выражением.
— С каким?
— С очень уставшим.
Я бросила в него салфеткой.
Ансел поймал её одной рукой.
— Это нечестно.
— Что именно?
— У тебя нечеловеческая реакция.
— Наконец-то настоящее преимущество бессмертия.
Я рассмеялась.
Франция всё ещё немного пугала меня. Не сама поездка — семья.
Люди, которые знали Ансела десятилетиями. Возможно, столетиями. Его отец. Дориан. Те, перед кем мне впервые предстояло оказаться не случайной знакомой и не студенткой, а женщиной, которую он сам привёз знакомить с ними.
Наверное, именно поэтому мне вдруг захотелось сделать что-то похожее.
Познакомить его со своей семьёй.
Только моя семья теперь умещалась в нескольких фотографиях и старой коробке, которую я почти никогда не доставала.
Я замолчала.
Ансел сразу заметил.
— Что?
— Ничего. Подожди здесь.
Я встала со стула и ушла в спальню.
Коробка лежала в нижней части шкафа, за стопкой старых альбомов. Я осторожно достала её и несколько секунд просто держала в руках.
Открывала я её редко.
Не потому, что было слишком больно. Уже нет.
Просто некоторые вещи со временем становятся настолько дорогими, что перестаёшь обращаться с ними как с вещами.
Когда я вернулась на кухню, Ансел посмотрел сначала на коробку, потом на меня.
— Что это?
Я поставила её на стол.
— Раз уж ты собираешься знакомить меня со своей семьёй, решила тоже тебя познакомить.
Он нахмурился, не понимая.
Я открыла крышку.
— С папой.
Выражение его лица сразу изменилось.
Улыбка исчезла, но вместо неё появилось что-то гораздо мягче.
Ансел ничего не сказал.
И я была ему за это благодарна.
Наверху лежала фотография. Папа держал меня на плечах, а я вцепилась руками ему в волосы и смеялась прямо в камеру.
— Мне здесь три года, — сказала я, протягивая снимок.
Ансел взял его за самый край.
— Ты была похожа на себя.
— Очень содержательное наблюдение.
— Я имею в виду выражение лица.
Я посмотрела на фотографию.
— Какое?
— Будто ты уже тогда собиралась спорить со всем миром.
Я рассмеялась.
— Возможно.
В коробке было немного вещей.
Старая ручка, которой папа почему-то пользовался годами, хотя она постоянно протекала. Брелок от машины. Несколько фотографий. Футболка с тигром. Смешная открытка, которую я подарила ему ещё ребёнком и которую он зачем-то сохранил.
Я рассказывала обо всём подряд.
Какие-то истории были настолько незначительными, что раньше мне даже не приходило в голову кому-нибудь их рассказывать. Как папа однажды потерял ключи и два часа обвинял всех вокруг, а потом нашёл их в собственном ботинке. Как запрещал мне рисовать на документах, но сам хранил листок, на котором я в семь лет превратила его рабочую запись в дракона.
Ансел слушал.
Не перебивал, не пытался утешить, не смотрел на меня с той осторожной жалостью, которую я так ненавидела в людях, узнавших, что папы больше нет.
Он просто слушал.
И от этого мне хотелось рассказывать ещё.
— А это, наверное, самое ценное.
Я достала часы.
Тяжёлые, с тёмным кожаным ремешком и слегка потёртым металлическим корпусом. Они давно остановились, но я всё равно иногда заводила их, просто чтобы услышать знакомое тихое тиканье.
— Папины, — сказала я. — Он почти никогда их не снимал.
Я провела большим пальцем по стеклу.
— После его смерти они достались мне.
Ансел смотрел на часы.
— Можно?
— Конечно.
Я вложила их ему в ладонь.
И в ту же секунду что-то изменилось.
Я не поняла что.
Наверное, если бы моргнула, вообще ничего не заметила бы.
Ансел застыл.
Не дёрнулся, не отшатнулся — просто на короткое мгновение словно перестал дышать.
Его взгляд остановился на часах.
Я знала это лицо.
Видела его спокойным, раздражённым, злым, голодным. Видела испуганным за меня.
Но сейчас в его глазах промелькнуло что-то другое.