Я дышала на пальцы. Перчатки совсем не помогали.

Двадцать минут. Он сказал двадцать минут.

Я начала считать дыхания. Не секунды — от секунд сходят с ума. Просто дыхания, медленно, ровно. Один, два, три. Десять дыханий — примерно минута. Сто — десять минут.

На восьмидесятом я отвлеклась, потому что где-то совсем близко — метрах в пяти, не больше — что-то шевельнулось в тумане. Я замерла. Сердце прыгнуло.

Потом из белого вышла корова.

Огромная, бурая, с тяжелым колокольчиком на шее, абсолютно спокойная. Посмотрела на меня без всякого интереса, пожевала что-то, медленно ушла обратно в туман. Колокольчик удалялся, глох, потом замолчал.

Я выдохнула.

На сотом дыхании посмотрела вверх по склону.

Никиты не было.

Нормально. Он ищет место с сигналом. Дозванивается. Дато может не взять трубку сразу, у него, наверное, дела, гостевой дом, пасека, что там еще у него было. Возьмет — потом. Это займет время.

Я достала телефон. Восемь процентов. Сигнала нет. Я сделала несколько шагов в сторону, потом еще — ничего. Попробовала выше по склону, насколько позволял туман и здравый смысл — не трогать с места незнакомый рельеф в нулевой видимости. Сигнал не появлялся.

Вернулась к камню.

Посмотрела на время: 14:47.

Мы вышли в половину седьмого утра. Восемь часов на ногах. Тело это знало, ноги знали, спина знала. Я раньше никогда в жизни не ходила восемь часов в горах. Честно говоря, я раньше никогда не ходила восемь часов подряд нигде.

Я достала из рюкзака последний кусок шоколада. Он был мятым и немного растаявшим с одного края. Съела медленно, кусок за куском.

Прошло еще минут двадцать.

— Никита! — крикнула я, сама не зная зачем.

Туман проглотил звук немедленно. Даже эха не было.

— Никита!

Тишина. Только ветер, ровный и холодный, и далекий шум воды где-то в невидимом распадке внизу.

Я встала. Прошла несколько метров вверх по склону — туда, где он ушел. Остановилась: под ногой земля неожиданно ушла вбок, я поскользнулась на мокрой траве, поймала равновесие. Сердце опять прыгнуло. В тумане без видимого горизонта тело теряет ориентацию быстро. Я это чувствовала. Казалось, что я иду ровно, а нога говорила, что нет.

Вернулась к камню.

Телефон: шесть процентов.

Я стала думать практически. Что у меня есть. Вода — маленькая бутылка, почти полная, я почти не пила весь день. Аптечка: пластырь, обезболивающее, бинт, не очень-то полезно. Фольгированное термоодеяло, то самое, из-за которого Никита смеялся в магазине, говорил, что я набрала всего лишнего. Дождевик, уже на мне. Запасные носки — они бы не помешали, у меня ноги успели промокнуть. Шоколад я только что доела.

И пауэрбанк.

Я открыла левое отделение рюкзака. Потом правое. Потом боковые карманы. Потом снова левое — методично, руками, не глазами, потому что внутри было темно.

Ничего.

Я сидела с открытым рюкзаком на коленях.

Никита сказал: он у тебя в рюкзаке. Он сказал: я переложил, в левом отделении.

Я отчетливо помнила, как он паковал вчера вечером. Пауэрбанк был в его руках. Он убрал его в боковой карман своего рюкзака. Я видела это. Я специально смотрела, потому что мой телефон садился к вечеру и я хотела знать, где зарядка.

Прошёл еще час. Или больше. Я перестала точно считать в какой-то момент, просто проверяла телефон: пять процентов, четыре, потом перестала проверять, чтобы не тратить.

Я пыталась рассуждать.

Вариант первый: он нашел место с сигналом, дозвонился до Дато, и Дато идет сюда. Тогда нужно ждать. Дато знает горы, он бывший спасатель, он найдет. Просто нужно ждать.

Вариант второй: он не нашел сигнал и пошел ниже, туда, где берет точно. Тогда ему нужно больше времени. Он вернется.

Вариант третий.

Я не давала себе формулировать вариант третий. Снова и снова возвращалась к первым двум, крутила их, убеждала себя, что это логично, что так и есть, что сейчас он придет.

Туман стал холоднее. Или я стала холоднее, я не могла понять. Дождевик сверху уже не очень помогал: влага шла снизу, от земли, поднималась по штанинам. Я попробовала встать и пройтись, просто чтобы разогреться — десять шагов в одну сторону, десять обратно. Помогло немного. Тело начало чуть-чуть согреваться от движения, но стоило остановиться — холод возвращался быстрее, чем раньше.

Я подумала о Дато.

Утром он стоял во дворе и смотрел на небо. Небо было серым и низким, и я не умела читать его так, как он, но его лицо читала. Или придумала, что прочитала на его лице приближение неминуемой беды.

Он предупреждал.

Я засунула руку в карман куртки — просто чтобы спрятать пальцы от ветра, больше не было смысла держать их снаружи.

И наткнулась на что-то твердое в левом кармане.

Свисток лежал в моей ладони, маленький и очень холодный, и я смотрела на него так долго, что перестала понимать, сколько прошло времени.

Мысль о Дато вспыхнула и тут же погасла, придавленная более важным вопросом: что мне вообще с этим делать. Свисток не грел, не звонил, не показывал дорогу. Просто металлическая трубочка с шариком внутри, вещь без применения в ситуации, где применение имело только одно значение: кто-то должен был услышать этот свист и прийти. А рядом со мной никого не было.

Я поднесла свисток к губам и дунула. Звук вышел тонкий, рваный, почти жалкий, и ветер тут же унес его в туман, будто ничего и не было. Я попробовала еще раз, сильнее: один длинный, два коротких. Потом замерла, прислушиваясь так напряженно, что заболело в висках. Ответа не было. Только ветер. Тогда я убрала свисток в карман и застегнула молнию.

Небо темнело. Не резко, а медленным, коварным способом: сначала белый туман становится сероватым, потом серым, потом уже трудно понять, туман это или просто вечер, а потом внезапно оказывается, что видно уже не двадцать метров, а десять, и очертания камней рядом со мной стали мягкими, будто кто-то стирал их ластиком с краев.

Я поняла: скоро стемнеет по-настоящему. И тогда я останусь одна не просто в тумане. Я останусь одна в темноте.

Эта мысль подняла меня с камня быстрее, чем я успела ее обдумать.

Я решила идти вниз.

Логика была простая и, как мне казалось тогда, безупречная: вниз — это к людям, к деревне, к теплу. Вверх — неизвестность, скалы, туда, где пропал Никита. Я не знала точной тропы, но помнила направление, откуда мы поднимались. Если я разворачивалась обратно, ручей должен был остаться справа.

Шум воды я слышала. Не громко, но различимо, чуть ниже и справа.

Я встала, поправила рюкзак, потянулась за палками и только тогда поняла, что их нет. Я сделала первый шаг без них.

Земля была скользкой везде. Трава лежала мокрыми прядями, будто ее кто-то причесал в одну сторону, и подошвы моих ботинок — городских треккинговых кроссовок, купленных за неделю до поездки, с протектором, который выглядел внушительно на витрине и оказался почти бесполезным на реальном склоне, — скользили при каждом шаге.

Я шла медленно. Очень медленно, проверяя каждую опору, как учат в фильмах про выживание, которые я никогда не смотрела внимательно, потому что не думала, что они мне понадобятся.

Минут пятнадцать все было терпимо.

Потом склон стал круче, а туман — гуще, и я перестала видеть собственные ботинки, если смотрела вниз без наклона головы. Ветер здесь, ниже, дул иначе, порывами, будто нарочно выбирал момент, когда я делала шаг, чтобы толкнуть меня в сторону.

Я злилась. Злилась на себя, за красную куртку, за перчатки, за то, что вообще послушалась этой идеи с общим хобби, за то, что стояла в магазине и выбирала снаряжение по тому, как оно смотрится, а не по тому, для чего оно нужно. За все годы, когда я подстраивалась и молчала, и улыбалась, и говорила себе, что нормально, что бывает, что главное — он рядом.

Злость шла волнами, и на пике одной из этих волн, когда я думала не о том, куда ставлю ногу, а о том, как скажу Никите все, что думаю, если он вообще появится снова, — я оступилась.