Он попросил меня подождать, потом нехотя поднялся, поправил форму и пошел в глубину коридора, не оглядываясь. Дверь в конце коридора он открыл ровно настолько, чтобы протиснуться.

И оттуда, из полосы света, на всю дежурную часть, я услышала, как смеется Дато.

Смех Дато оборвался, как будто ему в кабинете показали на что-то рукой. Я стояла у стойки с бабушкиным платком в кулаке и слушала, как за стеной двигают стул.

Я знала этот смех. Я слышала его на кухне, когда Тамрико рассказывала про мучения соседки с непослушной коровой, и в сарае, когда Мура влез в ведро с известкой. Я слышала его при мне не больше пяти раз за все эти месяцы, и вот теперь он достался следователю, который сидел за последней дверью и черт его знает, о чем его спрашивал.

Дежурный вышел, не глядя на меня, сел за компьютер и придвинул кружку. Следом вышел Зураб, на ходу застегивая пуговицы на рукаве рубашки.

За ним, в дверном проеме, показался Дато с кружкой в руке. В своей рубашке, без куртки, потому что в кабинете было натоплено, и с расстегнутым воротом, и мокрые волосы у него на виске уже высохли и топорщились.

Между нами было шагов десять, не больше. Два флага у стены, грузинский, белый с красными крестами и синий с кругом звезд, между ними в рамке висела фотография с открытия какого-то нового отделения: священник в черной рясе окроплял вход, а рядом все стояли с одинаковыми лицами. Три пластиковых стула, привинченных к полу. На подоконнике сохли чьи-то перчатки и стояла банка с сухими гвоздиками, забытая с осени.

Он не сделал ко мне ни шагу.

Я поняла все раньше, чем кто-нибудь произнес хоть слово. Его тут не допрашивали и не держали. Ему налили чай, они смеялись там вдвоем в двадцать минут одиннадцатого, потому что все это была бумажная формальность и Зурабу надо было закрыть какие-то бумаги до конца смены.

Дато поставил кружку на стойку, она как-то слишком громко стукнула, и он сказал Зурабу что-то по-свански, а потом добавил, уже по-русски, ровным голосом, для меня:

— Зураб, поднимай следователя из Зугдиди. Хоть из постели.

Зураб уже смотрел на меня. Он смотрел так, как будто увидел полтергейста, который только что перевернул его кружку с горячим кофе в пустом кабинете.

— Я Надежда Викторовна Соколова. — Я сглотнула и еще раз зачем-то повторила свою фамилию. — Соколова. Я жива. Заявление о моей пропаже у вас лежит с конца июня.

— Оно лежит не у меня, оно в Зугдиди. — Он потер лоб ладонью. — Ты приехала на чем?

— Гиорги привез.

— Гиорги, — повторил Зураб и коротко невесело засмеялся. — Ну конечно, Гиорги.

Он вышел на улицу прямо в рубашке, я видела через стекло, как он подошел к машине и наклонился к окну, и как Гиорги вылез и стоял, засунув руки в карманы, и слушал, опустив голову, как школьник. Потом Зураб хлопнул его по плечу и махнул в сторону двери.

Я осталась в дежурной части с Дато и молодым дежурным, который делал вид, что печатает.

— И что же ты тут делал? — сказала я. — Пил чай с Зурабом?

Дато молчал.

— Я думала, тебя посадили. Я думала, что тебя увезут в Тбилиси, а мне об этом расскажет Тамрико на кухне, потому что больше она ничего не сможет сказать. Я весь вечер сидела и думала, чем я могу тебя вытащить. А ты пил чай.

— Я же тебе сказал, чтобы ты не выходила из дома.

— А я вышла.

— Это я вижу. — Он смотрел на мою красную куртку, и ноздри у него дрогнули. — В этой проклятой красной.

— Чтобы меня узнали с первого раза.

— О, тебя узнали, — сказал он тихо. — Все. Вся улица. Половина Местии видела, как ты шла от машины к двери. Утром это будет в Зугдиди, к обеду в консульстве.

— Я на это и рассчитывала.

— Ты все эти месяцы была мертвая, — сказал он. — Мертвую никто не ищет, мертвую не вызывают, мертвой ничего не надо доказывать. Я тебя держал мертвой, сколько мог. А ты за один вечер отдала это все за меня, а меня никто не держал.

— Ты мог бы позвонить.

— Из отделения? — Он посмотрел на дежурного, потом опять на меня. — И куда? Тамрико? Или домой, где живет Надежда, которая числится пропавшей без вести?

— В следующий раз, — сказала я, и голос у меня наконец сорвался, — ты просто скажешь мне, что происходит.

Он ничего не ответил, но склонил голову чуть на бок. Он поднял руку и, не касаясь меня, снял с моего плеча приставший кусок сена из машины Гиорги и бросил его на пол.

Вернулся Зураб, а за ним вошел Гиорги.

— Так, — сказал Зураб. — Всем сесть. Гиорги, ты вон там, и не встревай. Дато, ты пока в коридор. Тебя я позову.

— Я останусь.

— Дато, ты не можешь остаться, — сказал Зураб. — Она сейчас будет говорить про тебя. Мне надо, чтобы у меня тут стояло, что ты этого не слышал.

Дато посмотрел на меня. Я кивнула.

Он вышел в коридор и сел там на стул у стены, спиной к стеклянной перегородке, и весь следующий час я видела краем глаза его затылок и плечи и то, как он ни разу не повернулся.

Кабинет был маленький, с обогревателем под столом и календарем за прошлый год на стене. Зураб печатал двумя пальцами, медленно, останавливаясь, чтобы переключить раскладку, и от этого я говорила рывками, подстраиваясь под стук клавиш.

Я выложила все на стол сама. Страховой полис, мятый, теплый от подкладки. Восемь листов доверенности с круглой печатью. Симку в фольге от жвачки.

— Это подпись, — сказала я и положила палец на последний лист. — Она моя. Только я ее не ставила.

Зураб долго смотрел на бумагу, потом достал телефон и сфотографировал каждый лист по отдельности, сверху, придерживая край ручкой, чтобы не заворачивался.

— Так, давай паспорт.

— У меня нет паспорта.

Он поднял голову.

— Совсем нет?

— Он был у мужа, Никиты Стрельцова. Все документы были у него, он всегда возил их сам, у него был такой чехол на молнии. — Я услышала себя со стороны и подумала, как это звучит. — Я не могу подтвердить, что я это я. Я могу только прийти и сказать.

Зураб отодвинулся вместе со стулом, вышел, и его не было минут семь. Вернулся он с прозрачным пакетом, заклеенным по верху белой лентой, и с описью, и положил пакет на стол так осторожно, как будто там было что-то живое.

Внутри лежали вещи мертвого человека: часы, ключи с брелоком из аэропорта, чехол на молнии.

— Не открываю, — сказал он. — Смотри через пленку. Твой?

Я смотрела на этот чехол, который сама покупала в переходе на Соколе за девятьсот рублей, и меня начало трясти, поздно, уже в тепле, и трясло так, что я убрала руки под стол.

— Мой.

— Там два паспорта, — сказал Зураб. — Российский на имя Соколовой Надежды и заграничный. С отметкой о въезде.

— Ну вот я и въехала.

— Въехала, — согласился он, — и не выехала. И тебя все это время не было ни в одной гостинице, ни на одном погранпункте, ни в одной больнице. Ты хоть понимаешь, как это выглядит из Тбилиси?

— Понимаю.

— Ничего ты не понимаешь. — Он сказал это без злости, устало. — Сейчас будешь понимать.

Он объяснял, а я слушала и понимала, что для меня тут есть две новости, хорошая и плохая.

Хорошая была простая. Погибший переставал быть невинной жертвой в ту секунду, когда я вошла в дверь. Человек, который бросил жену наверху и получил на нее полис, это уже не турист, которого убил горец. Вокруг Дато не оставалось истории, за которую можно было бы зацепиться, и Лена со своей папкой из юриста, защищающего память несчастного, превращалась в женщину, которая приехала из Зугдиди защищать чужого мужа. Заявление о моей пропаже отзывалось само собой. Гиорги, который вез Никиту наверх и уже второй день ходил по этому делу свидетелем с очень неудобным маршрутом, из дела выходил.

Плохая была мельче и цеплялась за меня со всех сторон сразу.

Я теперь была в системе. Меня внесут в базу сегодня ночью. Завтра утром из Тбилиси приедет эксперт, и я буду проходить как жена покойного, а жена покойного участвует в опознании. Мне придется объяснить, где я была все это время, почему я молчала, кто меня кормил, кто знал, и каждый, кто знал, тоже пойдет в протокол. Тамрико. Гиорги. Циала. Девяностолетняя старуха, которая по-русски знает два слова.