Тамрико посмотрела на брата.

— Она права?

— Права.

— Хорошо.

Она хлопнула в ладоши так, что Мура вздрогнул, и начала расстегивать сумку.

— Значит, так. Я собиралась на неделю, у меня две сумки. Одну наверх дотащила, вторая в машине, привезу вниз. Я тебя пофигуристее, конечно, но разница в пару-тройку размеров на первое время не смертельна. Поедем потом купим что-нибудь в Зугдиди, там меня никто не знает, и там нормальный магазин, а не то, что тут продают, я в этом разбираюсь, у меня салон в Тбилиси, ко мне на укладку невесты за сто километров ездят.

На ящик полетел свитер. За ним штаны. За ними носки, толстые, вязаные, явно бабушкины.

— Куртку возьмешь мою красную, она мне надоела. Обувь у тебя какой размер?

— Тридцать восьмой.

— Тридцать девятый у меня. Наденешь на шерстяной носок, все равно ты пока не ходишь.

Она вытащила кофту, мягкую, серую, и положила сверху, разгладив ладонью, и почему-то от этой кофты у меня защипало в носу.

— Я не могу это все взять.

— Можешь. Отдашь потом. Или не отдашь, мне без разницы.

Она полезла в другой пакет и начала выставлять на ящик: банку с джонджоли, банку с чем-то красным, кулек, от которого сразу пошел резкий травяной дух.

— Соль, — сказала она, поймав мой взгляд. — Сванская. Не та, что туристам в лавке продают, а материна. Он тут тебя чем кормит, лавашом?

— Лавашом, — сказала я.

— Господи.

— И медом.

— Мед у него хороший, — сказала она с сожалением, будто признавала за подсудимым единственное смягчающее.

И тут же выпрямилась.

— И еще. Я поживу у тебя немного.

Дато поставил кружку.

— Нет.

— Да.

— Тамрико.

— Дато. — Она встала. — Подумай головой. Сезон ты закрыл, гостей нет, дом стоит пустой, второй этаж вообще нежилой. Приехала сестра к брату на две недели. Это видит вся деревня, и это первая нормальная вещь, которая с тобой случилась за четыре года, и об этом будут говорить с удовольствием, потому что это хорошая новость.

Она загибала пальцы.

— Сестра ходит в лавку. Сестра покупает женское. Сестра берет две буханки вместо одной. Сестра стирает, и на веревке висит женское белье, и это нормально.

Она перевела дух.

— А если одинокий мужик вдруг начнет покупать в лавке колготки, то к вечеру об этом будут знать в Мазери. И к утру в Ушгули.

Дато молчал.

— Займу летний дом, — сказала Тамрико. — У башни. Отдельный вход, своя печка, я там девчонкой все лето жила. Мне туда никто не нужен, и я никому не нужна.

Она посмотрела на него. Потом на меня. И мне очень не понравилось, как именно она посмотрела.

— Мешать не буду, — сказала она.

— А бебо? — сказал Дато.

— А что бебо. Бебо по-русски знает два слова, «спасибо» и «кушай». И за девяносто лет ни про кого ни разу рта не открыла.

Она подняла с пола пакет.

— Я вниз, машина должна стоять во дворе до того, как деревня проснется.

— А мы? — спросила я.

— Мы завтра, — сказал Дато. — В сумерках. Верхней тропой, там домов нет.

Тамрико кивнула на мою ногу.

— Она ж не дойдет с такой ногой.

— Дойдет, — сказала я.

— Врет, — сказал Дато.

— Вижу, что врет. — Тамрико натянула шапку и заправила под нее свои черные кудри. — Пусть врет. Женщине иногда надо соврать, чтоб дойти.

Тамрико уехала, и мы остались вдвоем.

Он вытопил печку до жары, разобрал повязку и мотал новую очень долго, дольше, чем надо было, и мы оба делали вид, что дело в бинте. Я сидела на топчане, он на полу передо мной, и мне сверху была видна седина у него на виске и то, как он щурится, когда смотрит на что-то близко.

— Она тебя не отпустит теперь, — сказал он.

— Кто, Тамрико?

— Тамрико.

— Это плохо?

Он закрепил край бинта и положил ладонь мне на щиколотку, проверяя, не туго ли. Ладонь была горячая, как в тот раз, когда он меня поймал. Он убрал ее не сразу.

— Это надолго, — сказал он.

Примерно в четыре дня ожила рация.

Он снял ее с крюка, сказал два слова и стал слушать. Слушал долго. Я по спине уже умела читать быстрее, чем по лицу.

— Что?

Он не отвечал секунд десять.

— Завтра в шесть выходит спасотряд, — сказал он. — Официально, по заявлению твоего мужа, тебя искать.

— Бывшего мужа.

— Одиннадцать человек. Двоих снимают с Тетнулди, будут из Ушгули к утру. И вертолет, если небо даст.

Он повесил рацию на крюк и остался стоять к ней лицом.

— Дато.

— Меня просят вести, — сказал он.

Печка стрельнула. Мура поднял голову с лап.

— Я с этими людьми двенадцать лет ходил, — сказал он ровно. — Их старший крестил моего племянника. Завтра он в шесть утра поднимет одиннадцать мужиков, разобьет склон на квадраты и пойдёт искать в мокрых камнях женщину, которую я вынес оттуда позавчера

Я смотрела в пол, на светлую дорожку от печки, и мне нечего было сказать.

— И я пойду с ними, — сказал он.

— Что?

— Если откажусь, надо объяснить почему. Если соглашусь, я выбираю квадраты.

Он повернулся.

— Понимаешь, что я сейчас сказал?

— Понимаю.

— Скажи вслух.

— Вы завтра двенадцать часов будете врать в лицо одиннадцати людям, которые вам верят, — сказала я.

— Да.

— Из-за меня.

— Из-за него, — сказал он. — Но врать буду я. — А ты сидишь тут. Спустимся, когда они уйдут наверх, деревня будет пустая.

Он снял с гвоздя куртку и вышел за дровами, хотя дров у печки лежало на две ночи вперед.

Ночью я не спала.

Лежала, слушала, как он дышит, и гоняла по кругу одно и то же. Пакет был подо мной, я чувствовала его лопаткой.

Двадцать пять миллионов, второе июня, одиннадцатое июня.

Ветрова Е. А.

Я лежала и не понимала, почему эти три знака держат меня вторые сутки, если фамилия никакая и таких Ветровых в Москве тысяча. А потом вдруг вспомнила.

Я приподнялась на локте.

— Дато.

Он ответил сразу, не сонно. Он и не спал.

— Что.

— Мне нужен телефон с интернетом. Любой выход в интернет.

— Зачем?

— Я вспомнила, откуда знаю эту фамилию.

— Здесь через восемнадцать дней человека уже перестают искать как живого, — сказала Тамрико. — Я это не придумала. Мне так Заза сказал, а Заза двадцать лет возит гробы вниз.

Она сидела на плоском камне у подножия башни, где кладка выходит из земли широким основанием и держит тепло до самой ночи, и чистила ножом грушу. Кожура шла одной лентой, не обрываясь, и Тамрико следила за ней с таким видом, будто от этого что-то зависело.

— Ты для этого меня сюда позвала? — спросила я.

— Я тебя позвала грушу помочь чистить. Остальное само вылезло.

Восемнадцать дней я жила в этом доме. Я считала их не потому, что было тоскливо, а потому что каждый день имел цену, и цену эту знала только я.

Внизу над деревней стоял дым. Он не поднимался столбами, как в кино, а стелился по дворам плоскими слоями, и в нем растворялись крыши, поленницы, шиферные навесы, красная колонка у нижней дороги. Солнце ушло за хребет, но снег на Ушбе еще держал свет и горел розовым, потом медным, потом стал белым и мертвым, и в эту самую секунду внизу разом залаяли собаки, будто им дали команду.

— Коров гонят, — сказала Тамрико, не поднимая головы. — Сейчас будет представление.

Снизу пошел деревянный стук, глухой и неровный, десятки копыт по разбитой дороге. Коровы шли сами, без пастуха, каждая знала свою калитку. Одна отбилась и полезла в чужой огород, и оттуда немедленно вылетела старуха с палкой и криком, от которого шарахнулись все, включая собак.

— Циала, — сказала Тамрико с наслаждением. — Ее корова тридцать лет ходит в один и тот же огород. Три коровы сменилось, а огород тот же. Я в детстве думала, что это война, а потом поняла, что это у них любовь такая.

Она отрезала половину груши и протянула мне на ноже, лезвием к себе.