В балагане стало очень тихо. Только огонь потрескивал да ветер бился в каменную стену снаружи.

— Он бросил меня, — сказала Надя. Не вопросом. Она произнесла это так, будто наконец положила на место последний камень в стене, которую складывала в голове весь этот вечер, лежа в овраге. — Он правда меня бросил.

Дато не стал утешать. Не стал говорить «может, ты не так поняла» или «наверняка всему есть объяснение». Он повидал слишком много таких мужей, чтобы врать этой женщине сейчас, у своего очага, когда ее губы только-только перестали быть синими.

— Отдыхай, — сказал он только. — Ты жива. Остальное — потом.

Она закрыла глаза. Он сидел рядом, подкидывал дрова и слушал, как выравнивается ее дыхание, и думал о том, что за весь тот ужин, два дня назад, этот человек ни разу толком не посмотрел на свою жену. Смотрел в карту. А Дато вот сейчас смотрел на нее, спящую в чужом шерстяном тряпье у чужого очага, и ловил себя на мысли, которой не имел никакого права: что не хочет отпускать ее обратно тому, кто так легко ее отпустил.

Рация ожила минут через десять, когда он в третий раз подошел к двери, пытаясь поймать окно связи, чтобы вызвать группу с носилками.

Сквозь треск помех прорвался голос напарника, снизу, из деревни:

— Дато… Дато, слышишь? Тут это… муж ее. Собрал обе сумки, вещи, все. Паспорт ее у него. Гиоргия дергает, машину требует до Кутаиси. Прямо сейчас рвется уезжать. Что делать?

Дато медленно опустил руку с рацией.

Надя открыла глаза. Она слышала. По ее лицу он видел, что слышала каждое слово.

— Он знает, что вы меня нашли? — спросила она тихо.

Дато поднес рацию обратно к губам, не отрывая от нее взгляда.

— Задержите его, — сказал он в эфир. — Под любым предлогом. Вина налейте, скажите, что дорога размыта, что угодно. Пусть не уезжает до моего спуска.

Он отпустил кнопку. Огонь бросал на каменные стены рыжие тени, за стеной выл ветер, а внизу, в теплой деревне, человек в сухой одежде торопился уехать, увозя ее имя, ее документы и свою гладкую историю про жену, которая ушла сама.

— Пока нет, — сказал Дато. — Но скоро узнает.

Он отпустил кнопку, и рация замолчала.

Стало слышно все сразу. Как гудит огонь. Как ветер обходит балаган снаружи, ищет щель. Как капает вода с его куртки на каменный пол, ровно, по капле, будто кто-то ведет счет.

Надя смотрела на него в упор. И Дато поймал себя на том, что хочет отвести глаза первым.

— Не говорите ему, что я жива.

Он снял рацию с плеча, повесил на крюк у притолоки. Сел напротив, упёрся локтями в колени.

— Я не буду тебе врать, — сказал он. — Поэтому спрошу один раз. Ты понимаешь, о чем просишь?

— Не знаю, возможно, нет.

— Хорошо, что честно.

— Но я знаю, что будет, если он меня увидит. — Она сглотнула. — Он подойдёт и обнимет. Скажет: «Господи, Надя, ну что ты наделала».

Дато молчал.

— И все вокруг выдохнут, — сказала она. — Потому что так удобнее. Понимаете? Всем сразу станет удобно.

— Я могу вызвать группу прямо сейчас, — сказал он. — К рассвету поднимутся ребята с носилками, к обеду ты внизу, и все это закончится.

— Но?

— Но там будет он. И разбираться с ним придется тебе.

Он поднялся, подбросил полено, дождался, пока возьмётся.

— И заранее скажу, чтобы ты не питала иллюзий. Он выкрутится.

Она подняла голову.

— В смысле?

— В прямом. — Дато сел обратно. — Ты скажешь правду. Он скажет свою. Что у вас горе в семье, что после потери ребенка у тебя бывают состояния, что ты сама пошла вниз и не дождалась, а он искал всю ночь. Вы поругались в горах, жена психанула, ушла, заблудилась. Дело житейское, к сожалению.

— Он не посмеет.

— Он уже сказал это мне, — ответил Дато с досадой. — Вчера, за моим собственным столом. Между супом и вторым.

Огонь трещал. Мура поднял голову, посмотрел на них обоих и снова уронил морду на лапы.

— Он это репетировал, — сказала Надя очень тихо.

— Похоже на то.

Она закрыла лицо руками. Не плакала, просто держала, будто без рук лицо развалится. Дато не подошел. Он давно понял, что в такие минуты подойти значит забрать у человека последнее, что у неё осталось: право развалиться самой и собраться самой.

Потом она отняла ладони, и лицо у неё было сухое и очень собранное.

— Хорошо, — сказала она. — Значит, полиция мне ничего не даст.

— Скорее всего нет. Заявление примут. Опросят его, опросят меня, опросят Зураба на мосту. Он все объяснит, и объяснит складно, потому что он умный человек и потому что успел подумать. Никто никого не посадит. Ты подашь на развод, разделишь имущество и через год будешь вспоминать это как страшный сон.

— Я не хочу через год вспоминать это как страшный сон, — сказала она.

Сказала спокойно, буднично, и вот от этой будничности у него шевельнулось что-то под ребрами.

— А чего ты хочешь?

— Пока не знаю. — Она смотрела в огонь. — Знаю только, что развод меня не устроит. Развод это когда двое взрослых людей не сошлись характерами. А он забрал мои палки и ушел вниз, зная, что я оттуда не выберусь. Это разные вещи, Дато. Мне нужно, чтобы это были разные вещи. Это попытка убийства.

Он молчал.

— Я найду способ, — сказала она. — Мне просто нужно время подумать. Пару дней хотя бы. И чтобы все это время он не знал, где я и что со мной.

— Это я тебе обеспечу, — сказал Дато. — Это как раз несложно.

— Тогда остается паспорт.

— Остается паспорт, — согласился он.

— Насколько все плохо без него?

Дато чуть повел плечом.

— Не плохо, просто муторно. Посольства России тут нет, есть секция интересов при швейцарском посольстве в Тбилиси, одна на всю страну. День дороги отсюда, если дорога открыта. Неделя, если повезет, две, если нет. Домой ты уедешь в любом случае, просто не завтра.

— А деньги помогут?

Вопрос был хороший. Дато даже усмехнулся уголком рта.

— Я могу к утру привезти сюда адвоката из Тбилиси в костюме за три тысячи, — сказал он. — Могу оплатить тебе любую клинику в стране и год жизни где захочешь. Для меня это не деньги, честно.

— Но?

— Но твой паспорт лежит в чужом рюкзаке, застегнутом на две пряжки. И его оттуда не достанет ни один перевод в мире.

Она усмехнулась в ответ.

— Тогда зачем он вообще нужен, если и без него обойдемся?

— Затем, что пока твой паспорт у него, он контролирует не только документ. Он контролирует первую версию того, что с тобой случилось.

— Каким образом?

— Может спрятать его. Уничтожить. Сказать, что паспорт пропал вместе с тобой. А ты без документа не сможешь нормально обратиться ни в клинику, ни в консульскую секцию, ни уехать из страны. Будешь зависеть от людей вокруг и от того, что он успел рассказать.

— Значит, паспорт нужен мне.

— В первую очередь тебе, — сказал Дато. — Чтобы ты сама решила, когда появиться, куда пойти и что говорить. А если рядом с паспортом найдется что-нибудь, что не совпадает с его историей, тем лучше.

Надя смотрела на него очень внимательно. Она молчала долго. Он видел, как она это крутит, взвешивает, примеряет.

— И насколько это рискованно?

— Для тебя вообще никак. — Он ответил сразу. — Ты лежишь здесь, ты ничего не знаешь, ты вторые сутки без сознания в горах. Рискует Гиоргий. Полезет в чужую сумку, а это, сама понимаешь, дело такое.

— Тогда пусть не лезет.

— Он полезет, если попрошу, — сказал Дато. — Но я скажу ему главное: если будет хоть один шанс попасться, отступить. Не получится — не страшно, потеряем ровно ничего. Получится — у тебя на руках будет то, чего у него быть не должно.

— А почему он вообще еще не уехал?

— Дорогу размыло. — Дато качнул головой в сторону двери. — Это, кстати, правда, я не подстраивал. По серпантину до Зугдиди ночью в такую воду не поедет никто, там камни идут с обеих сторон. Ему налили вина и сказали, что дорога закрыта.