— И заинтересована я не в вашей экспертизе, — сказала она. — Мне на вашу экспертизу плевать, вы правы, ее и так сделают. Я приехала за другим.

Двор молчал.

— Его жена пропала в конце июня, — сказала она. — В июле ее уже считали погибшей, тела не нашли. Все эти месяцы живая она или мертвая, никого особо не волновало. А теперь его нет. И теперь это очень важно, потому что если она мертвая, то деньги идут его матери, а если она живая, то не идут никуда.

У меня по спине пошел холод, снизу вверх, до самой шеи.

— Так вот, — сказала Лена, и голос у нее наконец дрогнул. — Тридцатого вечером он мне написал из машины сообщение. Хотите, прочитаю вслух?

Никто ей не ответил. Дато стоял на ступеньке спиной к ней и не оборачивался.

— "Надя скорее всего жива", — прочитала Лена.

Тамрико уронила ключи.

Ключи ударились о гравий, и никто во дворе не наклонился их поднять.

Я стояла наверху, вжав ладони в подоконник, и слышала свое имя, произнесенное чужим женским голосом внизу, во дворе, где еще вчера лежал мой все еще муж.

Дато даже не обернулся на этот глухой звук. Он стоял на нижней ступеньке, спиной, с тряпкой в руке. Тамрико подобрала ключи, не глядя, и выпрямилась медленно, как будто у нее болела спина. У нее не болела спина. Она просто выигрывала себе три секунды, и я это знала, потому что за все время здесь я выучила ее так же, как выучила его.

— Ну-ка покажите сообщение, — сказала она.

— Следователю покажу.

— Так вы прочитали вслух, а показать не хотите.

— Я вслух прочитала при восьми свидетелях, — сказала Лена. — И повторю под протокол. А телефон я вам в руки не дам, вы уж извините.

— Хорошо, значит, жива, — сказала Тамрико. — Ну и слава богу, что жива. Идите ищите.

— Я и ищу.

— Тут? — Тамрико обвела рукой двор, поленницу, грушу, курятник, летний дом с темными окнами, и рука ее прошла по моему окну, не задержавшись. — Она у нас в подполе сидит, да? Мы ее там солим на зиму.

Циала засмеялась, и двое мужчин у поленницы подхватили, и смех этот пошел по двору волной, и Лена стояла в середине и ждала, пока он кончится.

— Мне все равно, где она, — сказала Лена, когда стало тихо. — Я вам объясняю, что теперь ее будут искать не так, как искали в июле. В июле искали тело. Сейчас будут спрашивать людей.

— У нас тут спрашивай не спрашивай, — сказал Гиорги от поленницы. — Вы бы определились, кто вам нужен, мужик ваш или жена его.

Я отошла от окна на шаг и села на кровать, потому что ноги перестали держать. В комнате было пять градусов, изо рта шел пар, и я сидела в куртке и в шапке и слушала, как внизу решается моя жизнь без моего участия.

Машина Зураба поднялась к воротам минут через десять, и мотор ее слышно было еще с нижнего поворота. Белая, с синей полосой, в грязи по самые стекла. Он вышел не спеша, застегнул куртку и постоял, оглядывая двор точно так же, как утром его оглядывала Лена, только у него это выглядело иначе, потому что он в этих местах был своим.

Дато пошел ему навстречу, и они пожали друг другу руки, и Зураб что-то сказал по-свански, коротко, и положил ладонь Дато на плечо, и подержал секунду. Потом кивнул Тамрико, потом Циале, потом отдельно, чуть склонив голову, в сторону дома бебо, где за занавеской горел желтый свет.

И только после этого повернулся к Лене.

— Госпожа Ветрова?

— Я вас ждала в отделении в два.

— Я знаю, — сказал Зураб. — Вы вчера подали заявление на этого человека. Сегодня вы стоите у него во дворе и что-то выспрашиваете. Так нельзя, госпожа Ветрова. Это плохо для вас, не для него.

— Я имею право находиться...

— Вы имеете право находиться в отделении, — сказал он ровно. — С переводчиком, под протокол. Там я вам все запишу, что вы скажете, слово в слово, и вы прочитаете и подпишете. Я вас туда сам отвезу.

— У меня водитель.

— Отпустите водителя.

Он сказал это не громко и не грубо, и я сверху видела, как Лена на секунду потеряла темп. Она приехала воевать с деревенскими, которые будут отпираться, и вместо этого ей вежливо предлагали ровно то, что она требовала, и от этого она сразу стала выглядеть во дворе лишней.

— И вы, Дато, — сказал Зураб, уже другим тоном, домашним. — Тебе тоже надо. Объяснение написать, как поднимались, во сколько спустились, кто видел. Порядок такой, сам знаешь. Экспертиза завтра с утра, из Тбилиси уже звонили, у них там бумага лежит с печатью. Раз бумага лежит, надо, чтобы у меня все было чисто.

— Да, поехали, — сказал Дато.

— Сегодня напишем, завтра забудем.

— Я на своей поеду. Тамрико со мной.

— Мне в аптеку, — сказала Тамрико. — И к врачу зайти, у бебо направление на завтра, а я его в глаза не видела.

Зураб кивнул, и они еще о чем-то заговорили, уже втроем и уже по-свански, быстро, и я не понимала ни слова, только слышала интонацию, спокойную и почти теплую. Потом Зураб сказал что-то совсем короткое, две или три фразы, и Дато перестал кивать.

Он ничего не ответил. Он посмотрел себе под ноги, потом на ворота, потом коротко, вбок, вверх, в мое окно. Вот эти два взгляда, себе под ноги и в мое окно, я потом прокручивала весь вечер.

Он поднялся ко мне уже в куртке, с ключами в кулаке, и остановился в дверях, как останавливался всегда.

— Мы вниз. Я к вечеру вернусь.

— Что он тебе сказал?

— Кто?

— Зураб. В самом конце.

— Он сказал, что у него в шесть смена кончается, — сказал Дато.

Я стояла в полутора метрах и знала, что он недоговаривает. Когда он говорит всю правду, он смотрит в глаза и говорит короче. Сейчас он смотрел в глаза и говорил длиннее, чем нужно.

— Дато.

— Не выходи из дома. Ни на крыльцо, никуда. Она внизу у второго моста водителя не отпустит, я тебе гарантирую, и водитель этот местный, зугдидский, он тут по десять раз в день ездит. — Он взялся за косяк и постоял. — И у бебо сегодня не ночуй, ночуй тут. Если кто во двор войдет, у тебя тут свет не горит и тебя тут нет.

— Скажи, что за вранье она опять говорила обо мне?

Он посмотрел на меня. Внизу хлопнула дверца, Тамрико кого-то окликнула, и в этой паузе я услышала, как капает с крыши.

— Она сказала правду, — сказал он. — Что ты жива.

И ушел.

Я слышала, как обе машины разворачивались за воротами, как первой ушла белая, а следом его, и как звук уходил вниз по серпантину, пропадая на поворотах и возвращаясь, все тише, пока не остался только Ингури.

Он сказал: к вечеру вернется.

В четыре стемнело. В деревне зимой темнеет не как в городе, а резко, как будто разом отрубают свет: только что были видны сараи на той стороне, и вот уже нет ничего, кроме двух желтых окон внизу и черноты, в которой шумит река. Я протопила буржуйку в летнем доме, села к ней вплотную и стала ждать.

В пять я пошла к бебо, потому что не могла больше сидеть одна.

Она не спала. Она сидела в своей комнате у печи, маленькая, в черном, замотанная в две шали, и перед ней на табурете стояла миска фасоли, которую она перебирала руками, одну за одной, хотя перебирать там было нечего. Врач велел ей лежать. Она лежала ровно тогда, когда на нее смотрели.

Она увидела меня и показала подбородком на второй табурет. Я села. Через минуту прозвучало одно из двух ее русских слов:

— Кушай.

Она подвинула ко мне тарелку с холодным хлебом и куском сыра и смотрела, пока я не начала есть.

Мы просидели так час. Она перебирала фасоль и что-то говорила мне по-свански, длинно, спокойно, не глядя на меня, и я не понимала ни слова, и она это знала. Иногда она замолкала, поднимала голову и слушала дорогу, и я тоже слушала дорогу. Потом она снова начинала.

В четверть седьмого я не выдержала и позвонила Тамрико.

Гудки шли долго, до конца, и оборвались. Я набрала снова. То же самое. И тут я вспомнила, как она бросает телефон в сумку, а сумку на заднее сиденье, дурацкая привычка.