— Он поднялся в горы с вами и не вернулся, толком ничего не объяснив, — сказала она. — А через сутки его находят мертвым во дворе его проводника. Я не собираюсь ничего доказывать вам. Я это буду говорить в отделении.

— Хо, каи, — сказал Дато, и добавил уже по-русски: — Говорите.

— И скажу.

— Женщина, — вмешалась Циала по-русски, тяжело подбирая слова, — он пил. Он четыре часа пил, вся деревня знает. Упился ваш русский.

Лена зло и резко повернулась к ней, как к свидетелю в зале суда.

— Как вас зовут? — спросила она.

Циала растерялась.

— Циала.

— Фамилия?

Циала обомлела и оглянулась на Гиорги, и Гиорги отвел глаза.

— Вы будете это повторять под протокол? — спросила Лена. — Про четыре часа, про чачу? Вы при этом были? Вы своими глазами видели, сколько он выпил?

Циала медленно хмурилась и молчала, словно решая, стоит ли сейчас вступать в перепалку.

— Вот и не говорите мне этого во дворе, — сказала Лена. Она обвела всех глазами, спокойно, по одному, и ни на ком не задержалась дольше секунды. — Я вам объясню, чтобы потом не было обид. У вас во дворе умер гражданин Российской Федерации. Заключения о смерти нет, есть слова врача, который приехал ночью и не делал ничего, кроме как посветил фонарем. Тело сейчас в Местии. Если его сегодня отдадут и увезут без вскрытия, дальше отвечать будет тот, кто это подписал, и это буду не я.

Она сказала, не повышая голоса, и когда она договорила, стало тихо так, что было слышно, как за домом капает с крыши подтаявший иней.

Я сидела наверху, вжавшись лбом в стекло, и мне больше всего в жизни хотелось выбежать туда и вцепиться ей в волосы. После того, как ее любовник поступил со мной, его законной женой, она смеет стоять тут и так разговаривать с людьми, на чьей территории она находится. Как будто и она, и Никита, по умолчанию считали себя право имеющими. Только вот права свои они уже потеряли, когда потеряли человечность.

— Что вам нужно от нас? — спросил Дато.

— Не от вас, — сказала она. — Я хочу протокол осмотра места, а не блокнот на колене. Я хочу переводчика, потому что я не подпишу ни одной бумаги на языке, которого не понимаю, и я не приму объяснений на языке, которого не понимаю. Я хочу судебно-медицинскую экспертизу, а не "сердце". И я хочу, чтобы происхождение травм на лице было зафиксировано отдельно.

— Это в Местию, — сказал Дато. — Не ко мне.

— Я уже была в Местии. Я оттуда еду.

Она сказала это и вынула из сумки прозрачную папку, и в этой папке лежали листы, отпечатанные и подшитые, и сверху был чек из гостиницы в Зугдиди.

— Я подала заявление в восемь тридцать утра, — сказала она. — Копия ушла в консульскую секцию посольства в Тбилиси и в Департамент. Я юрист, я знаю, как это делается, и я никуда не тороплюсь и никуда не уеду. У меня отпуск две недели.

Дато посмотрел на папку.

— Заявление от кого?

— Что?

— Заявление от кого, — повторил он ровно. — Там сверху пишут, кто подает. Что вы там написали?

Она чуть переставила ноги на гравии.

— Я написала, что являюсь лицом, заинтересованным в установлении обстоятельств.

— Заинтересованным лицом, — повторил Дато. И вот тут он впервые за все это время посмотрел ей прямо в глаза. — А кто вы ему?

Тамрико сошла с крыльца. Она шла медленно, вытирая руки о фартук, и я по этой походке уже знала, что сейчас будет.

— Вы, извините, кто будете погибшему? — спросила она. — В прямом смысле. Жена? Сестра? Кто?

— Я его коллега.

— Коллега, — повторила Тамрико и улыбнулась одними губами. — Коллеги обычно не летают через полстраны и не сидят в Зугдиди в гостинице, пока коллега лазит по горам.

— Тамрико, — сказал Дато.

— Что Тамрико? Я сорок лет Тамрико. — Она не отвела глаз от Лены. — У него жена в конце июня в этих горах пропала и тела не нашли. А он через несколько месяцев приезжает сюда с коллегой в пальто. Ты сама это в протокол напишешь или тебе продиктовать?

Тамрико замолчала, а Дато молчать не стал.

— Значит, так, — сказал он, и голос у него стал такой, каким он в первую неделю разговаривал с туристами, которые удумали идти наверх в беговых кроссовках. — Вы сюда приехали и с порога начали объяснять моей соседке, что она будет говорить под протокол. Соседке шестьдесят четыре года, она нам хлеб вчера в этот двор принесла, потому что у нас так делают, когда в доме покойник. Она вам не свидетель. Она вам никто. И вы ей никто.

— Я...

— Я не закончил, — сказал он, и она закрыла рот. Я видела сверху, как она закрыла рот, и как у нее дернулась рука с папкой.

Он спустился с крыльца. Не быстро. Просто перестал стоять выше нее и встал на тот же гравий, в двух шагах.

— Вы заявление подали. Хорошо. Экспертизу уже назначили без вас. Все остальное будете требовать в отделении, под протокол.

— Заявление принято, — сказала она.

— Заявление у нас у любого примут. Хоть от вас, хоть от Гиорги, хоть от собаки. Приняли и положили. — Он кивнул на папку у нее в руке. — Экспертизу все равно будут делать, потому что человек умер не в больнице, и ее бы сделали без вас, и без вашего Департамента, и без вашей копии в Тбилиси. Ее назначил врач вчера ночью, тот самый, который вам не понравился. Вы приехали требовать то, что уже назначено, и хотите, чтобы мы тут все испугались.

Он замолчал на секунду и вдруг спросил, и тон его стал чуть теплее.

— Мать его в Москве?

— Да.

— Она уж знает?

Лена не ответила сразу. Ровно на такую долю секунды, чтобы во дворе это услышали все.

— Ей сообщат по официальной линии.

— То есть не знает, — сказал Дато. — Мать в Москве еще не знает, что у нее сын умер, а вы уже второй день по инстанциям ходите. Вы кому тут объясняете про приличия?

Гиорги за поленницей выпрямился и сплюнул в сторону, коротко, себе под ноги.

— Вы понимаете, что вы делаете? — тихо спросила Лена. — Вы сейчас при свидетелях давите на человека, который подал заявление лично на вас.

— Я на вас не давлю. Я вам объясняю, где вы стоите. — Он показал подбородком за спину, на дом, на кухонное окно, на грушу. — Вы стоите в моем дворе. Вы в него въехали на машине, не спросив, и вы фотографировали землю, на которой вчера лежал человек. Вас никто не звал. Я вам не отвечаю ни на один вопрос, и с этой минуты вы у меня во дворе не находитесь.

— Вы препятствуете...

— Я вам ворота показываю, — сказал Дато. — Это не препятствие. Это ворота. Все, что вы хотите спросить, спрашивайте в Местии, через переводчика, под протокол, при следователе, и я вам там отвечу на все. А тут вы больше ничего не спросите, потому что тут у меня в доме девяностолетняя старуха, которой сегодня ночью врач ставил укол, и она вас в окно видит.

Циала что-то сказала по-грузински, коротко, и двое мужчин у поленницы засмеялись, негромко и нехорошо. Лена повернула к ним голову, и Гиорги развел руками с таким лицом, будто он тут вообще случайно.

— Что она сказала? — спросила Лена. — Переведите.

— Переводчик у вас будет в отделении, — сказал Дато.

Она стояла посреди двора, чужая, и на нее смотрели восемь человек, и ни один из них не смотрел на нее как на женщину, у которой горе. Я видела это сверху очень отчетливо. Ее не боялись и не жалели. На нее смотрели, как в этой деревне смотрят на человека, который вошел в дом в грязной обуви.

Дато развернулся и пошел обратно к крыльцу и на ходу поднял с перил тряпку. Я думала, все. Я думала, она сейчас наконец развернется и уедет.

Она не развернулась. Она сказала ему в спину, громко, чтобы слышал весь двор:

— Он мне писал каждый вечер. Каждый. И тридцатого вечером тоже, уже отсюда, снизу, из машины.

Дато остановился на нижней ступеньке.

— Так что вы правы, — сказала Лена. — Я ему не жена и не сестра. Я его подруга, я это в отделении сказала под протокол сегодня утром, при переводчике, и мне не стыдно.

Она подняла телефон, но не показала ему экран, а просто держала на весу.