И еще одно, о чем я не подумала ни разу, пока резала подкладку.

— Ты его наследница, — сказал Зураб. — Первой очереди. Значит, следователь обязательно спросит, что ты получаешь после его смерти. Раз уж ты жива, теперь ты одна из тех, кому эта смерть выгодна.

Я сидела и смотрела на календарь за прошлый год.

— Я это писать не буду, — сказал он. — Но следователь напишет. И это будет правда, Надежда Викторовна. Такая же правда, как то, что он тебя оставил в горах.

— Он тоже был мой наследник, — сказала я. — Только он не стал ждать.

Зураб хмыкнул и продолжил печатать.

Мы закончили в четверть двенадцатого. Он распечатал три листа, дал мне прочитать и расписаться на каждом внизу и еще в углу, и рука у меня в третий раз пошла криво, и он молча дал новый лист.

— И вот еще что. — Он снял очки. — Родители, родственники или дети у тебя есть?

— Есть мама.

— Тогда иди на улицу и звони прямо сейчас. — Он посмотрел на часы. — Через час я отправлю сведения в Зугдиди, оттуда пойдет в консульскую секцию, а там сидят люди, которые в семь утра начинают обзванивать родственников. Скажи ей лучше сама.

Я вышла на крыльцо. Три бетонные ступени, обледеневшие по краю, и над улицей та самая гирлянда, красно-зеленая, мигающая не в такт. Внизу шумела река, ее не было видно.

Я взяла телефон Гиорги, потому что своего у меня не было с конца июня, и набирала номер по памяти, и первые две цифры набрала неправильно.

Она взяла на четвертом гудке. В Москве было около одиннадцати.

— Алло, — сказала мама. Незнакомый номер, чужой код, и голос ее был встревоженный. — Алло, я слушаю.

Я открыла рот и ничего не сказала.

— Говорите, — сказала она громче, и я услышала, как она встает, как под ней скрипит диван, как она идет с телефоном на кухню, потому что она всегда ходит с телефоном на кухню.

— Мам.

Пауза была секунды три.

— Нет, — сказала она странно спокойно. — Нет.

— Мама, это я, Надя.

Она положила что-то на стол, я слышала стук, и потом стало слышно ее дыхание, короткое и частое, и я стояла на ступеньках отделения полиции в поселке Местия и слушала, как моя мать дышит в трубку в четырех тысячах километров от меня.

— Наденька.

— Мам, я жива, я в Грузии. Со мной все хорошо, я здорова, я живу в доме у людей, они хорошие люди.

— Надя.

— Мам, послушай, у меня мало времени, тебе завтра будут звонить...

— Надя! — всхлипнула она.

Я замолчала.

— У меня твоя фотография стоит, — сказала она. — Я ее в рамку поставила. Я ее к иконе поставила, Надя. Я сорок дней отсидела. Ко мне женщины приходили.

— Я знаю.

— Ты ничего не знаешь. Ты где была?

Вот тут я и поняла, что весь этот час, пока Зураб печатал двумя пальцами, я готовила ответы для следователя и не приготовила ни одного для нее.

— Я не могла позвонить, — сказала я. — Мне нельзя было, чтобы он знал, что я жива.

— Кто он, Надя?

— Никита.

Она молчала так долго, что если бы не ее тяжелое дыхание, я бы подумала, что связь оборвалась.

— Он мне звонил, — сказала она наконец, очень тихо. — Каждую неделю. Он ко мне приезжал в ноябре. Он сидел на твоей кровати, Надя. Он мне свечи привез. Зачем мне свечи нужны были его проклятые, скажи мне? Зачем свечи?

Гирлянда над улицей мигнула и погасла целиком, вся, до последней лампочки, и через две секунды зажглась снова.

— Мам, — сказала я. — Никита умер позавчера. Здесь, в Грузии.

Я слышала, как открывается кран, как она набирает воду в стакан и не пьет.

— Что ты сделала? — спросила она.

Я стояла с чужим телефоном у уха, и от этого вопроса у меня внутри что-то оборвалось.

— Ничего, — сказала я.

Дверь за спиной открылась с шипением доводчика. Я обернулась.

На крыльцо вышла Лена в пуховике поверх делового пиджака, с папкой под мышкой, и остановилась на верхней ступеньке, потому что дальше стояла я. Она молча уставилась мне прямо в лицо.

— Мам, я перезвоню, — сказала я и опустила телефон.

— Надежда Викторовна, — сказала Лена.

— Вы меня узнали.

— Я вас узнала еще через стекло. — Она чуть повела плечом. — У меня хорошая память на лица.

Я поднялась на одну ступеньку. Она не отступила.

— Он говорил, что вы ушли вперед в туман и заблудились, — сказала она быстро, ровно, как заученное. — Что вы не слушали. Что была плохая видимость и вы пошли одна, а он вернулся и вас не нашел, и искал до темноты, и потом спускался и звал спасателей, и они три дня работали с вертолетом. Он мне это рассказывал в октябре, ночью, и он плакал. Вы понимаете? Он при мне плакал.

— Он забрал обе палки, — сказала я.

Лена моргнула.

— Что, какие палки?

— Мои треккинговые палки и свои. Их видел старый Зураб на мосту, он сидит там каждый вечер, у него плохо со слухом и отлично с глазами. Человек, который верит, что жена идет где-то рядом, не забирает у нее палки. В горах палки это ноги.

— Это ничего не доказывает.

— Забрал и пауэрбанк, — сказала я. — Он положил его в свой рюкзак накануне вечером, я стояла в дверях и видела. Наверху он сказал, что переложил его ко мне. Я потом разобрала рюкзак руками, в темноте, три раза. Его там не было. Телефон у меня сел через четыре часа.

Она держала папку под мышкой и не двигалась.

— Вы же юрист, Лена. Посчитайте, сколько раз подряд человек может случайно ошибиться в одну и ту же сторону.

Пар от нашего дыхания шел вверх и смешивался.

— Мне наплевать, во что вы верили, — сказала я. — Вы верили своему любовнику и замечательно. Только вы верили не бесплатно, и вот это уже придется объяснять не мне.

Она наконец сдвинулась. Спустилась на одну ступеньку, поравнялась со мной, и я увидела, что у нее трясутся губы и что она изо всех сил пытается держать себя в руках.

— Что вы им отдали? — спросила она.

— Лена, нехорошо лезть не в свое дело, особенно в уголовное дело, — сказала я. — Но я вам гарантирую, что доказательств у меня достаточно.

Она коротко выдохнула, и уже было отвернулась, посчитав диалог законченным.

— Там на последнем листе доверенности стоит моя подпись, Лена. Я на нее полчаса смотрела и почти поверила, что она моя, очень похожа. У вас талант подделывать подписи.

Лена сделала вид, что не услышала. Она спешно пошла вниз, к своей машине, но на нижней ступеньке ее занесло на льду, она удержалась рукой за перила, и не оглянулась.

Дверь снова зашипела. Зураб вышел без куртки, в одной рубашке, с листом бумаги в руке, и от холода сразу сгорбился. Внизу под горой уже качались на повороте красные огни, уходили к мосту и пропадали.

— Эксперт будет в семь, — сказал он. — Из Тбилиси, с водителем, они уже выехали. Тебе к восьми быть здесь на опознание, я машину пришлю.

— Хорошо.

— И еще. — Он посмотрел на лист, потом на меня. — Завтра запишем, что он у вас ел и что пил. С той минуты, как вошел в дом, и до того, как вышел во двор. По порядку и подробно.

— Зачем это, если ему с сердцем плохо стало?

— Затем, что это было вчера, — сказал Зураб. — Вчера у нас был перепивший гость. Сегодня у нас потерпевший, который бросил жену на седловине с корыстной целью, а жена эта скрывалась по неизвестной причине несколько месяцев в том самом доме, где он умер. Такое дело в Тбилиси на печку не кладут.

Я стояла на обледенелой ступеньке и понимала, что я сама, своими руками, за один вечер, превратила закрытый вопрос в уголовное дело.

Зураб стоял в одной рубашке и смотрел на меня, и я не выдержала и отвела глаза.

— Ладно, — сказал он наконец. — Завтра поеду к вам наверх с переводчиком.

За стеклом Дато застегнул куртку до горла и пошел к выходу, и я смотрела на него через мутное стекло и думала только об одном: за весь вечер, за все эти часы, никто ни разу не спросил у меня, отчего человек, у которого было здоровое сердце, вышел из дома на своих ногах и умер во дворе.

Дато не сказал ни слова, пока мы не выехали за последние фонари.