Дорога вверх была накатана до синего льда, и он вел ее медленно, на второй, обеими руками, и в свете фар летела мелкая сухая крупа. Печка гудела, но не грела, а меня трясло так, что я слышала стук собственных зубов. Я сунула руки под мышки и села боком, чтобы не видеть его лицо.
— Я все испортила, — сказала я.
Он молчал.
— Тебя никто не задерживал, ты пил там чай. Утром бумаги бы закрыли, и все. А теперь из Тбилиси едет эксперт, завтра к нам поднимется переводчик, и Тамрико пойдет в протокол, и Гиорги, и Циала, и бебо, которой девяносто лет. Я весь вечер сидела и думала, чем тебя вытащить, а вытаскивать было не надо. Я полезла спасать тебя и оказала медвежью услугу.
Машина медленно вползла на серпантин. Внизу под нами лежала темнота, и в ней двумя точками горела заправка.
— На самом деле, я понятия не имел, что делать дальше, — сказал Дато.
Я повернула голову.
— Что?
— С тобой, со всей этой ситуцией. — Он смотрел на дорогу. — Я не знал, что делать дальше.
Я ждала продолжения, и его не было. За все эти месяцы он ни разу не сказал мне ничего похожего. Этот человек всегда знал, куда идти, кому позвонить, где нельзя пройти и на каком повороте машину сносит. Он вытащил меня с седловины, он знал, кому в Местии можно сказать, а кому нельзя, и в отделении он не задал ни одного вопроса, потому что заранее знал ответы.
— Ты же всегда знаешь, — сказала я.
— Про перевал знаю. — Он переключился, коробка сухо стукнула. — Я думал до весны. Пока закрыт перевал, никто не поедет, никто не спросит. Потом думал до документов. Потом еще что-нибудь придумал бы.
— Это не план.
— Нет, — согласился он спокойно. — Это не план.
И я вдруг увидела все эти месяцы с другой стороны. Не хитрая многоходовка, не расчет человека, который умеет прятать людей. Он просто каждый раз отодвигал границу еще на месяц вперед, потому что не мог придумать себе жизнь, в которой меня снова нет. И тянул до последнего, и одновременно понимал, что вечно держать меня мертвой нельзя.
— Ты решал за меня, — сказала я. — Все время. Не выходи, не звони, не надевай красное. Ты даже не сказал мне, что тебя вызвали.
— Сказал бы, ты бы поехала.
— Я и поехала.
— Вот именно.
Впереди фары выхватили что-то темное поперек дороги, и Дато встал. Посреди полотна, на теплом от дневного солнца асфальте, лежала корова. Она подняла голову, посмотрела в свет и опустила обратно. Дато выключил дальний, посигналил коротко, без злости, и она даже ухом не повела.
— Корове плохо, что там?
— Отдохнуть решила, это Циалы корова, — сказал он.
Мы сидели в машине посреди пустой ночной дороги, и я слышала, как щелкает остывающий металл. Он снял руку с руля, взял мою ледяную ладонь, повернул ее и положил на решетку обдува, придержав сверху своей. Просто чтобы согрелась. У него самого пальцы были горячие, и от этого стало еще хуже, потому что мне сразу захотелось не отнимать руку никогда.
— Утром после опознания Тамрико поедет с тобой, — сказал он. — У нее в Зугдиди есть знакомая, она подскажет, как звонить в консульство. Тебе восстановят паспорт. Это недолго, месяц, может, полтора. Потом сама решишь, куда ехать.
Я забыла про руку.
— Вот тут уже сама решу.
— Как скажешь.
Корова наконец поднялась, сначала задом, потом передом, и неторопливо ушла на обочину. Дато включил передачу.
Я смотрела в окно на башни, черные на черном, и думала про Москву. Там квартира, которую надо возвращать через суд. Там работа, где меня давно удалили из чата. Там мама с моим котом. Там мои вещи в коробках, которые кто-то за меня разбирал, и я даже не знаю кто.
А потом я стала думать про завтрашнее утро здесь. Бебо надо везти к врачу, у нее второй день скачет давление, и она опять скажет, что не поедет. Муре надо открыть сарай, иначе он будет выть с шести. Тамрико снова забудет направление на столе под сахарницей, как забыла в прошлый раз. Дато встанет раньше всех и будет пить кофе стоя у окна, потому что сидя он его пить не умеет.
И я поймала себя на том, что Москва в моей голове превратилась в место, куда мне надо съездить. Просто съездить по очень неприятным делам, а не вернуться домой.
Я ничего не стала говорить. Мы въехали во двор, и в кухне горел свет.
Тамрико ждала нас в дверях, в халате поверх свитера, со скрещенными руками, и вид у нее был такой, как будто она два часа репетировала речь.
— Ты с ума сошла, — сказала она мне, — ушла! Ночью! В красной куртке своей, что ты творишь. Я думала, у меня сердце встанет.
— Тамрико.
— А ты молчи, с тобой отдельный разговор будет. — Она обняла меня так, что у меня хрустнуло в плече, и тут же оттолкнула. — Есть будешь?
Бебо сидела за столом в час ночи, при полном свете, прямая, в двух шалях, и перебирала фасоль, хотя фасоль эту она перебрала неделю назад. Она посмотрела на меня, потом на Дато, что-то коротко спросила по-свански, и он ответил одним словом. Она кивнула и вернулась к фасоли, и по ее лицу нельзя было прочитать ровным счетом ничего.
Тамрико все же заставила меня поесть и я легла в четвертом часу и не заснула ни на минуту.
За мной приехали в семь сорок. Забрали меня на машине Зураба, синей, с помятым задним крылом, и незнакомым молодым сержантом за рулем, который всю дорогу молчал и один раз попросил меня пристегнуться.
Больница в Местии стоит на выезде, и то, куда меня повели, было не больницей, а низкой пристройкой сбоку, с отдельной железной дверью и с прошлогодним венком, прислоненным к стене. Под потолком гудела лампа, одна из двух.
Следователь из Зугдиди оказался невысоким сутулым мужчиной лет пятидесяти, в куртке поверх костюма, с большим планшетом бумаг. Он представился Бесарионом Чхеидзе, сказал «можно Бесо», и ни разу за все утро не улыбнулся. Рядом стоял эксперт, приехавший из Тбилиси, молодой, злой от бессонной ночи, в резиновых тапках поверх ботинок.
— Гражданка Соколова, — сказал Бесо по-русски, с сильным акцентом, но чисто. — Вам сейчас предъявят тело. Вы должны сказать: узнаете или нет. Если узнаете, назовите, кто это. Больше ничего говорить не надо. Готовы?
— Готова.
Я не была готова.
Простыню отвернули до груди. Я смотрела на Никиту и первое, что подумала: он стал меньше. Он всегда занимал собой всю комнату, всю машину, весь наш разговор, а тут лежал человек, который умещался на узком столе, с седой щетиной, которой у него при мне не было, с темной ссадиной на скуле и сбитой бровью. Волосы у него отросли и лежали не так, как он их всегда укладывал.
Я вспомнила, как он застегивал на мне карабин у моста и как у него дрогнули пальцы. Я тогда решила, что он замерз.
— Это Стрельцов Никита Андреевич, — сказала я. — Мой муж.
Голос вышел не мой. Бесо кивнул сержанту, простыню вернули на место, и все.
В коридоре я села на железный стул и наконец расплакалась.
Бесо сел на соседний стул, положил планшет на колени и не стал делать вид, что ждет, пока я приду в себя.
— Надежда Викторовна, я сразу скажу, чтобы вы понимали, куда мы идем. Вчера у нас была смерть от естественных причин у нетрезвого туриста. Сегодня у нас есть вы. Значит, у нас есть мотив, и он висит на трех людях сразу. На вас, на Геловани Давиде и на его семье, в чьем дворе он умер.
— Я понимаю.
— Вряд ли. — Он полистал листы. — Слушайте заключение. Предварительное. Тяжелое падение с ударом головой о каменную ступень. Алкоголь в крови высокий, очень высокий. Переохлаждение, он около часа пролежал во дворе. Плюс нагрузка, он в тот день поднялся пешком. Плюс нарушение сердечного ритма, которое на этом фоне может дать что угодно. Все вместе объясняет смерть полностью. По отдельности не объясняет ничего.
Эксперт в тапках сказал что-то по-грузински, коротко и раздраженно, и Бесо перевел, глядя на меня:
— Он говорит, что чистого, однозначного признака отравления нет. Стандартный скрининг мы делаем, но он ловит спирт, лекарства, наркотики. На редкие вещества никто не проверяет, если нет причины проверять. Материал взят, ждать три недели.
