— Это не из-за тебя.

— А из-за чего?

Он шагнул ко мне.

Он не сделал ничего резкого. Просто шагнул, и расстояние между нами сократилось. Я почувствовала запах солярки, металла, холодной куртки и под всем этим его самого, и у меня сделались слабыми колени, по-настоящему, как в кино, чему я до этого дня не верила.

— Иди в дом, — сказал он тихо.

— Нет.

— Надя.

— Никуда я не пойду, — сказала я. — Я не хрустальная. Мне не надо, чтобы меня берегли. Меня уже поберегли один раз, в тумане.

У него дернулась мышца на скуле.

— Не говори так.

— Я скажу так, как хочу. Я себе тдва месяца назад разрешила.

— Иди в дом, — повторил он, и ровности в голосе не осталось, и я это услышала, и он услышал, что я услышала.

Я не двинулась.

Он взял меня за плечи. Я подумала, что он сейчас развернет меня и выставит за дверь, потому что он такой человек, и он правда развернул, и я даже успела разозлиться. А потом моя спина оказалась прижата к стойке верстака, и он стоял вплотную, и его лоб был у моего виска, и он дышал так, как не дышал ни на подъеме, ни с семьюдесятью килограммами на плечах.

Я подняла руку и положила ладонь ему на грудь, туда, где под рубашкой был карман, а в кармане лежала сложенная вдвое расписка. Сердце у него шло тяжело, редко и сильно, как ходит станок.

— Я один раз спрошу, — сказала я, и голос у меня был чужой. — Ты меня отпустишь весной?

Он поднял голову и посмотрел мне в глаза.

— Нет, — сказал он.

И поцеловал меня.

Он поцеловал меня так, как берут свое, которое у него один раз уже забрали и второй раз он не отдаст, и я услышала, как позади с верстака поехал и упал на землю гаечный ключ, и мне было абсолютно все равно.

Я держалась за его рубашку обеими руками. Он развернул нас, отодвинул спиной какую-то канистру, поднял меня за бедра и посадил на верстак, и я обхватила его ногами, и больная щиколотка тоненько взвыла, и я на нее наплевала. Его ладонь легла мне на затылок, а вторая пошла под куртку, по спине, по голой коже, и я выгнулась под этой рукой, и он сказал что-то по-грузински коротко и сквозь зубы.

— Что? — выдохнула я.

— Не переводится.

Он целовал меня в шею, в ключицу, туда, где над воротом расстегнулась рубашка, и я откинула голову к столбу и смотрела в темный потолок сарая, где висели связки чего-то сухого, и думала, что за восемь лет меня так не целовали ни разу. Ни разу за всю мою правильную, аккуратную, приличную жизнь.

Он вдруг остановился. Уперся лбом мне в плечо и стоял так, и я чувствовала, как его трясет.

— Не здесь, — сказал он.

— Мне все равно.

— А мне нет.

Он поднял меня с верстака на руки, вместе с курткой, и я даже не пикнула. У дверей он ногой отодвинул Муру, который смотрел на нас с большим интересом, и понес через двор, и я успела увидеть звезды и черный край крыши и подумать, что второй раз в жизни этот человек несет меня на руках.

В его комнате пахло деревом и холодной золой, было темно, и лампу он зажигать не стал.

— Скажи сейчас, если нет, — сказал он.

— Не скажу.

Я потянула его к себе за ворот, и он подчинился. И на этом закончился человек, который два месяца держал дистанцию. Дальше он уже не отступал.

Ночью я проснулась одна.

Одеяло с его стороны было откинуто, постель успела остыть, а под дверью в коридоре лежала полоска света.

Я села, натянула на плечи его свитер, валявшийся на стуле, и сидела в темноте, слушая.

Он говорил вполголоса, по-грузински, ровно и коротко, как разговаривают не с родственниками. Иногда замолкал и слушал долго. Один раз произнес что-то похожее на цифры, и я разобрала «декабрь».

Потом стало тихо. Потом он набрал еще раз, и разговор пошел совсем другой, быстрый, и в середине я услышала русское слово, брошенное между грузинскими, как камень в воду.

«Кутаиси».

Я легла обратно и закрыла глаза, и когда он вернулся и лег, я дышала ровно, как спящий человек.

Он не поверил. Он положил ладонь мне на живот, поверх свитера, и сказал в темноту:

— Спи.

— Кому ты звонил?

— Зазе.

— Заза не знает слова «декабрь» по-русски, — сказала я. — Ты говорил не с Зазой.

Пауза была короткая, но она была.

— Спи, Надя.

Я лежала, смотрела в темноту и понимала, что впервые за восемнадцать дней в этом доме мне страшно не оттого, что меня найдут.

Утром он уехал в Местию на починенной машине и вернулся к обеду, и я поняла все раньше, чем он снял куртку, потому что нагрудный карман был плоский.

— Отправил, — сказал он.

— Что отправил?

— Расписку. — Он налил себе воды из кувшина. — И письмо.

Тамрико медленно опустила на стол сковороду.

— Какое письмо?

— Вежливое, — сказал Дато. — Я поблагодарил его за деньги и написал, что вперед брать не стану, потому что весной их придется возвращать при свидетелях, а это плохо для обоих.

— А расписку зачем отправил?

— Пустую. С моей подписью, без суммы и без даты. — Он поставил стакан. — Пусть впишет сам. Он такой человек, он впишет.

У меня внутри все стянуло.

— Что еще было в письме?

Дато посмотрел на меня, и я поняла, что вот сейчас он либо соврет, либо не соврет, и что от этого зависит гораздо больше, чем сегодняшний обед.

— Что справку из полиции по телефону не дают, — сказал он. — Что заявитель должен явиться сам, с паспортом. И что мое дополнение к показаниям приложат к делу только в его присутствии, иначе оно ляжет в папку до весны и никакого срока в шесть месяцев у него не будет.

— Это правда?

— Правда, — сказал Дато. — Проверь, если хочешь. У тебя телефон есть.

— А дополнение к показаниям какое?

Он взял со стола хлеб, отломил и стал есть стоя.

— Я вспомнил, — сказал он, — что в тот вечер видел его без рюкзака.

Тамрико села.

— Дато, — сказала она. — Дато, ты понимаешь, что ты делаешь?

— Понимаю.

— Он теперь приедет.

— Приедет, — сказал Дато. — В конце ноября. Позже он не может, в декабре сюда уже не заедешь. Перевал закроют, и до весны он тут не появится, а договариваться о том, где весной найдут куртку, надо не по телефону.

Он доел хлеб, отряхнул руки и вышел, и я слышала, как он открыл багажник и стал перекладывать в нем что-то тяжелое, ровно и без спешки, как человек, который наводит порядок перед зимой.

Тамрико сидела с вилкой в руке и смотрела на эту вилку так, будто первый раз ее видела.

— Он ему пустую расписку послал, — сказала она наконец. — Понимаешь, что это? Твой муж впишет туда любую сумму. Хоть миллион.

— И тогда у него будет бумага, что он платил проводнику.

— И тогда, — очень тихо сказала Тамрико, — у моего брата будет бумага, что твой муж платил ему за то, чтобы весной куртку нашли в правильном месте. А куртка тут. На тебе.

Дверь приоткрылась. Дато стоял на пороге, не входя, с ключами в руке.

— Пока это только деньги за поиски, — сказал он. — Пусть приедет и скажет вслух, что именно надо найти.

И закрыл за собой дверь.

Через десять дней Никита ответил.

Конверт был тонкий, и внутри лежал один лист, и Дато прочитал его первым, стоя, не снимая куртки, и я по его лицу не поняла ничего.

— Что?

Он молча положил лист на стол.

Никита писал, что благодарен за откровенность и за готовность помочь. Что прилетает двадцать восьмого ноября, рейсом в Кутаиси, и будет в Местии двадцать девятого к обеду.

И последняя строка, деловая, тем же шрифтом, что и все остальное:

«Комнату прошу забронировать на двоих. Нас будет двое».

Тамрико подняла на меня глаза, и я поняла, что она сложила два плюс два быстрее меня.

Тамрико разбудила меня в шесть, ткнув в плечо холодным пальцем, и сказала, что сегодня я еду с ней наверх, потому что она одна с этой лошадью не справится, а сидеть в четырех стенах столько дней подряд не полезно даже собаке.