— У меня другого нет.

— Значит, будет длинный.

Она подула на палец и посмотрела на него на свет.

— Знаешь, что он мне сказал вчера вечером? Ничего он мне не сказал. Он в двенадцать ночи чистил ружье, которое три года висело.

Я почувствовала, как у меня похолодели пальцы вокруг чашки.

— Зачем?

— Я не спросила. — Тамрико убрала пилку. — Я один раз в жизни у него спросила, зачем он что-то делает, лет десять назад. Он на меня посмотрел, и я больше не спрашиваю.

Внизу проехала машина, и мы обе замолчали, пока звук не ушел за поворот.

— Он тебя не отдаст, — сказала она просто, как говорят про погоду. — Ты это, наверное, еще не поняла, а я вижу с того дня, как приехала. Он на тебя смотрит третью неделю и молчит. А вчера первый раз дотронулся не потому, что тебя надо было спасать.

— Он ушел колоть дрова.

— Ага. И будет колоть, пока ты сама не подойдешь. — Она встала и отряхнула юбку. — У нас мужчины так устроены, милая. Он для своей женщины сделает все, а спрашивать разрешения будет только про одно.

— Про что?

— Вот про это самое. — Тамрико усмехнулась и пошла к дому. — Про все остальное он тебя спрашивать не станет. Ты уж определись как-нибудь, потому что он-то определился.

В четверг Дато ушел вниз в шесть утра и вернулся в четыре.

Он положил конверт на стол, не садясь. Конверт был вскрыт аккуратно, ножом, по верхнему краю.

— Гиго спал опять? — спросила Тамрико.

— Спал.

Внутри было два листа. Первый на белой бумаге, напечатанный, без шапки. Я узнала шрифт, которым он писал все свои письма, и у меня похолодели руки раньше, чем я прочитала первую строку.

«Уважаемый Давид Тариелович».

Он благодарил. Писал, что не забудет того, что было сделано для него и его семьи в те страшные дни. Писал, что понимает: поиски приостановлены до весны по объективным причинам, и что готов финансировать возобновление работ в мае и июне в полном объеме, включая привлечение местных проводников и кинологов. Просил: если весной что-либо будет обнаружено, сообщить лично ему по указанному номеру в любое время суток, до обращения в другие инстанции.

Слово «лично» он разбил разрядкой. Он всегда так делал в рабочей переписке, когда хотел, чтобы человек прочитал и потом не смог сказать, что не понял.

Второй лист был распиской. Готовой, в двух экземплярах, с прочерками под сумму и дату и со строкой «денежные средства получены на организацию поисковых мероприятий».

— Он хочет документ, — сказала я.

— Он хочет подтверждение, — сказал Дато.

— Зачем ему бумага? — Тамрико вертела расписку в руках. — Он что, дурак, деньги почтой слать?

Я села.

— Он собирает дело, — сказала я, и голос был чужой. — Ему надо доказать, что он организовывал поиски. Не что он рыдал в мегафон. Чеками, расписками, договорами.

— Для суда?

— Да.

Я подняла глаза. Дато стоял у двери и смотрел на меня очень внимательно, и я вдруг поняла, что он ждал этой минуты весь день. Что он тащил конверт восемь километров вверх не ради строчки про благодарность.

— Объясни, — сказал он.

— Пропавшего без вести признают умершим через пять лет, — сказала я. — Обычно. Но если человек пропал при обстоятельствах, угрожавших смертью, то через шесть месяцев.

В кухне стало очень тихо. Тамрико медленно положила расписку на стол.

— Шесть месяцев, — сказала она.

— Шесть месяцев с даты происшествия. — Я посчитала вслух, хотя посчитала это еще ночью. — Двадцать девятое июня. Значит, конец декабря. Он подает в январе.

— И что он получит?

— Свидетельство о смерти. — Я услышала, как это прозвучало, и все равно договорила. — И все остальное. Мою квартиру целиком, потому что я четыре года назад сама написала завещание на него. Мы были женаты, я считала, что так и надо. И покупатель получит свою сделку, и аванс никому не придется возвращать в двойном размере.

Тамрико не сказала ничего. Дато тоже не шевелился.

— А чтобы суд поверил, — сказал он наконец, — ему нужна бумага, что ты была в горах и что тебя искали.

— Да.

— Откуда бумага?

— Из полиции Местии. Справка о том, что поиски велись и приостановлены, обстоятельства, даты, координаты. С апостилем и переводом. Без нее никаких шести месяцев не будет, будут пять лет.

— А кто ее получает?

— Заинтересованное лицо. — Я замолчала. — Он. Лично или по доверенности.

Дато отошел от двери, взял со стола письмо и посмотрел на слово, разбитое разрядкой.

— Юриста он не пришлет, — сказал он.

— Почему?

— Юрист возьмет справку и уедет. Юрист не станет платить проводнику наличными за то, чтобы весной куртку нашли в правильном месте. — Он положил письмо обратно. — За такое платят сами. Из руки в руку. И никому не рассказывают.

Я смотрела на него и не могла понять, что именно в этой фразе меня напугало.

— Он не поедет, — сказала я. — Ему тут делать нечего.

— Поедет, — сказал Дато. — Ему нужна моя подпись.

Тамрико перевела взгляд с него на меня и обратно, и я увидела, как у нее меняется лицо.

— Дато, — сказала она.

Он не ответил. Взял со стола расписку, сложил вдвое и убрал в нагрудный карман, туда же, где три дня лежало извещение.

— Что вы собираетесь делать? — спросила я.

— Подписать, — сказал он.

— И все?

— И все. — Он снял с крючка куртку. — Возьму деньги, распишусь, скажу спасибо. Он будет доволен.

— Дато.

— Пойду посмотрю машину.

Он вышел. Дверь разбухла, он приподнял ее за ручку, как надо, и она закрылась почти без звука.

Я подошла к окну. К сараю, где стояла машина, он не пошел. Он остановился посреди двора, спиной к дому, и стоял, глядя вверх, туда, где над крышами и над дымом поднимался склон и где в ясную погоду видно седловину.

Стоял долго. Мура сидел рядом и тоже смотрел вверх.

За моей спиной Тамрико очень тихо сказала по-грузински два слова, и одно из них я уже знала.

— Что ты сказала?

— Ничего я не сказала. — Она собрала со стола листы и выровняла их о столешницу, стукнув торцом. — Иди спать, Надя.

— Тамрико.

— Иди спать.

Конечно, спать я не пошла. Я дождалась, пока в ее окне погаснет свет, взяла куртку и вышла во двор.

Ночь была ясная, холодная, звезд было столько, что от них делалось неуютно. В сарае горела лампа, оттуда шел запах солярки и слышалось, как металл цепляет металл. Мура лежал в дверях и головы на меня не поднял, только шевельнул хвостом по земле.

Дато сидел на корточках у переднего колеса и что-то делал с тормозным шлангом. Рукава закатаны, руки черные до локтя.

— Заза же чинит, — сказала я.

— Заза починил, что мог.

Он не обернулся. Я стояла в дверях и понимала: если сейчас уйду, то завтра он будет ровно такой же вежливый и ровно такой же закрытый, и так до самой весны.

— Я не буду спрашивать, что вы задумали, — сказала я.

— Хорошо.

— Я спрошу другое. Вы возьмете у него деньги?

— Возьму.

— Зачем? — Я шагнула внутрь. — Вам его подачка нужна как собаке пятая нога.

Он положил ключ на землю, медленно, и только потом поднялся и повернулся ко мне. Вытер руки о тряпку, и это заняло у него секунд десять, и все эти десять секунд я слушала свое сердце.

— Расписка нужна, — сказал он.

— Кому?

— Мне.

— Зачем?

— Затем, — сказал он, — что человек, который заплатил проводнику наличными за поиски, потом объясняет, за что именно он заплатил. И объясняет не мне.

У меня похолодела спина.

— Вы собираете доказательства.

— Я не собираю. — Он бросил тряпку на верстак. — Я даю ему возможность собрать их самому.

— Это одно и то же.

— Нет. — Он посмотрел на меня. — Если собираю я, это мое слово против его. А если он сам своей рукой пишет, ставит дату и требует расписку в двух экземплярах, то это уже не слово. Это его почерк.

Я стояла и молчала, и в сарае было слышно, как капает с крыши.

— Дато. — Я услышала, как у меня сел голос, и не стала его вытаскивать. — Я не хочу, чтобы из-за меня закрывались чужие лицензии.