Небо над нами изменилось. Я не сразу заметила, когда именно, просто в какой-то момент посмотрела вверх и увидела, что то светлое окно, которое было над головой с утра, закрылось. Облака стали другими, не высокими и размытыми, а тяжелыми, низкими, с темными брюхами. Они шли со стороны главного хребта, быстро, как будто кто-то открыл невидимую дверь, откуда они лезли один за другим.

— Никита, — сказала я.

— Нормально, — ответил он, не обернувшись. — Облачность обычная для этой высоты.

Я хотела напомнить про туман к обеду и температуру, которая резко падает. Но промолчала. Вместо этого подтянула молнию куртки до самого верха и пошла дальше.

Никита подал мне руку на крутом участке, где тропа пересекала ручей по скользким камням.

Я взялась, переступила, и он не убрал руку сразу, а еще несколько шагов держал, пока мы не вышли на ровное место. Это была секунда, не больше, но что-то в ней было от тех первых лет, от той веранды с танцами, от ощущения, что меня держат и не отпустят. Я сжала его пальцы чуть крепче, чем нужно для равновесия.

— Устала? — спросил он.

— Немного. Нет. Нормально.

— Мы уже примерно на две трети пути к первой точке ночлега.

Я кивнула. Он отпустил руку и пошел вперед.

Я попробовала еще раз.

— Никита.

— М?

— Ты помнишь свадьбу Кати?

Он обернулся, слегка удивленный.

— Ну помню. Зачем?

— Просто. Я тут шла и думала. Как мы познакомились. Как ты пригласил танцевать.

Он смотрел на меня секунду, и в его взгляде было что-то, что я не могла расшифровать. Не раздражение и не нежность. Что-то среднее, усталое.

— Надь, давай сейчас идем. Разговоры потом, на привале.

— Я просто хотела поговорить.

— На привале, — повторил он, уже отворачиваясь.

Я смотрела ему в спину и думала: когда он перестал разговаривать во время ходьбы? Раньше он рассказывал всегда, про горы, про маршрут, про людей, которых встречал в других походах. Я не всегда слушала внимательно, честно говоря, но мне нравился его голос на фоне ветра и шагов. Мне нравилось, что он делился.

Сейчас он просто шел.

Я вспомнила утро у Дато. Кофе на перилах, горы в тумане и молчание, в котором не нужно было угадывать, что человек думает о тебе.

От этого сравнения стало неуютно, и я заставила себя смотреть только на тропу.

Привал мы сделали около полудня, в небольшой ложбине, укрытой от ветра.

Никита достал бутерброды, завернутые еще с вечера в плотную бумагу, термос с чаем, горький шоколад. Я съела и почти ничего не почувствовала на вкус, потому что к тому моменту ноги гудели по-настоящему, а спина начинала ныть от рюкзака. Я сидела на камне и смотрела на облака, которые за последний час заметно опустились. Видимость сократилась: соседняя вершина, которую я хорошо видела час назад, теперь угадывалась смутно, как тень за занавеской.

— Нам далеко еще? — спросила я.

— Часа полтора, если темп держать.

Я посмотрела на небо. Потом на него.

— Дато говорил, что надо успеть до часа.

— Дато говорил много чего, — ответил Никита, сворачивая бумагу от бутерброда. — Он каждому туристу так говорит, чтобы подстраховаться. Это его работа — преувеличивать риски.

Он встал, закинул рюкзак за плечи и протянул мне руку.

Туман пришел раньше, чем я ждала.

Сначала это был просто густой воздух, влажный и холодный, который оседал на волосах мелкими каплями. Потом видимость начала падать всерьез. Тропа впереди читалась метров на двадцать, не больше, дальше — белесая мгла. Горы исчезли. Осталась только тропа под ногами, трава по бокам и белое вокруг.

Я шла и считала шаги, это помогало не думать о том, что я не вижу, куда мы идем. Сто шагов. Двести. Остановиться, подышать, дальше.

Ветер усилился. Теперь он дул порывами, с хребта, ледяной, неожиданный. Красная куртка пока держала тепло, но снаружи уже промокла, а холодная влага просачивалась через молнию. Я не знала, что горные куртки должны быть мембранными, что флис не держит воду. Я много чего не знала.

— Никита, мне холодно.

— Потерпи, скоро будем на месте.

— Я говорю, что мне холодно, не что я хочу остановиться.

Он не ответил.

Я попробовала достать телефон, посмотреть время. Пальцы плохо слушались, пока расстегивала карман. Тринадцать двадцать. Мы шли уже почти час после привала.

Связи не было. Совсем, ни одного деления.

— У тебя есть связь? — спросила я.

— Нет. Здесь нет покрытия.

— А мы точно знаем, куда идем?

— Я знаю, куда иду.

— Хорошо, — сказала я. — А я знаю?

Он остановился и обернулся. Лицо у него было мокрым от тумана, и в нем было что-то, что мне не понравилось.

— Надя, — сказал он. — Ты устала, ты замерзла, ты начинаешь накручивать. Это нормально, это всегда бывает на подъеме. Еще минут сорок, и мы на месте. Просто иди.

Я смотрела на него.

— Просто иди, — повторил он и отвернулся.

Я пошла.

В тумане было тихо, только ветер и наши шаги. Я смотрела на его спину впереди и думала о веранде, о танцах, о том, как он сказал "потанцуем" семь лет назад, и о том, что тогда мне казалось: с этим человеком я никогда не буду бояться.

Я боялась сейчас.

Не гор. Не тумана. Не холода.

Его.

Тропа не то чтобы исчезла совсем. Она просто перестала быть очевидной.

Под ногами была земля, примятая трава, следы чьих-то ботинок, которые ушли вправо и там потерялись. Никита встал, достал телефон, открыл офлайн-карту. Я смотрела на экран через его плечо: в трех метрах начинался туман, плотный, как вата, и в нем пропадало все — склон, небо, ориентиры. Синяя точка нашего положения сидела заметно в стороне от красной линии маршрута.

— Мы сошли с тропы, — сказала я. Не вопрос, констатация.

— Немного. Сейчас скорректируемся.

— Никита, синяя точка вот здесь, а красная линия вот здесь. Это не немного.

— Надь, я вижу карту.

— Тогда ты видишь то же, что вижу я.

Он убрал телефон. Посмотрел вверх по склону, куда уходил туман, и в этом взгляде было что-то отработанное, профессиональное: он изучал местность. Или делал вид, что изучает. Я уже не была уверена, какая разница между этими двумя вещами применительно к нему.

— Нам нужно идти назад, — сказала я.

— Назад дольше, чем вперед.

— Откуда ты знаешь, что вперёд короче? Мы не знаем, где вперед. Тропы нет. Связи нет. Дато говорил — надо быть в укрытии до часа. Сейчас сколько?

Он не ответил. Снова достал телефон, на этот раз не карту, а компас, начал что-то сверять. Я смотрела на его руки и чувствовала, как нарастает что-то внутри. Не паника. Что-то тверже паники. Что-то, что я не очень часто в себе узнавала.

— Никита, — сказала я. — Смотри на меня.

Он поднял взгляд.

— Мы сошли с маршрута. У меня куртка промокла насквозь, пальцы не слушаются. Туман только усиливается, я видела, как он шел с хребта, это надолго, не на полчаса. Если мы не найдем тропу в ближайшие минут двадцать, нам надо разворачиваться. Это не истерика. Это план.

Он как-то растерянно взглянул на меня. Потом сказал:

— Ты сейчас паникуешь.

Вот и все. Вот и весь разговор.

— Ты замерзла и устала, и тебе страшно, и ты называешь это оценкой ситуации.

— Никита.

— Что?

— Я не пойду дальше.

Я не планировала говорить это именно так. Не "я не хочу", не "может быть, лучше", не привычное мое мягкое перекладывание решения ему в руки. Просто: я не пойду. Четыре слова, и ни одного лишнего.

Он замолчал.

— Хорошо, — сказал он наконец. — Как скажешь.

И развернулся.

— Стой, — я шагнула за ним. — Ты куда?

— Ищу тропу. Ты идешь или нет?

— Ты не можешь просто уйти! Мы только что решили, что я не иду дальше.

— Ты решила. Я нет.

— Никита.

Он остановился. Медленно повернулся. В тумане его лицо казалось немного чужим, мокрые волосы, капли на бороде, и вот этот взгляд, который я знала много лет, но который сейчас не узнавала.