Он посмотрел на меня недолго, всего секунду. Потом перевел взгляд на Никиту.

— В час дня, максимум в два, надо быть на месте ночлега, — сказал он.

— Будем, — ответил Никита, не останавливаясь.

Я шагнула за ворота и почувствовала, как пес ткнулся носом в мою ладонь. Я обернулась, он стоял у забора и смотрел мне вслед. Я почему-то подумала, что он знает что-то, чего не знаю я, и что это знание его не очень радует.

Потом Никита окликнул меня, и я пошла за ним по пустой утренней улице.

Первые километры нашего маршрута совпадали с тропой к Корулдийским озерам.

Сначала это почти обычная дорога, грунтовая, раскисшая от ночного дождя, с колеями от тракторов и запахом мокрой земли и навоза. Где-то рядом паслись коровы, их колокольчики звенели в тумане, хотя самих животных не было видно. Потом тропа уходит в лес, сосны и березы, густые, темные от влаги, и сразу становится тише и холоднее. Воздух здесь другой: плотный, смолистый, с примесью чего-то острого, похожего на мох после дождя.

Первые минут сорок я шла и думала только о дыхании. Подъем начинается сразу, без разминки, тропа карабкается вверх по склону крутыми зигзагами, и каждый шаг дается чуть дороже предыдущего. Никита шел впереди, не быстро, но и не медленно, с тем ровным механическим темпом, который вырабатывается у людей, ходящих в горы годами. Я старалась не отставать.

В какой-то момент лес расступился, и я увидела долину внизу. Местиа лежала в ней маленькая, игрушечная, башни торчали из утреннего тумана как карандаши. За долиной, там, где небо немного просветлело, угадывались заснеженные вершины. Я остановилась и смотрела минуту, наверное. От этой красоты перехватывало горло. Она была слишком огромной, слишком настоящей, и я не знала, куда деть собственные чувства рядом с ней.

— Малыш, не отставай, — сказал Никита, не оборачиваясь.

Я пошла дальше.

Примерно через час мы вышли из леса на открытый склон.

Здесь дул ветер, несильный пока, но ощутимый, и трава под ногами была мокрой, тяжелой, облепляла ботинки. Вдоль тропы стояли рыжие после первых заморозков рододендроны, целые кусты. Я бы сфотографировала, но телефон был в кармане, а карман застегнут на молнию, и останавливаться не хотелось, потому что я только что нашла более или менее нормальный ритм и не хотела его терять.

Никита остановился сам. Достал термос, налил мне кофе в крышку, протянул. Я сунула ему свои палки, чтобы освободить руки, и взяла крышку.

— Как ты?

— Нормально, — сказала я, немного удивившись вопросу. — Устала немного, но нормально.

— Темп держишь хорошо.

Я взяла кофе, выпила, почувствовала, как тепло разливается внутри, и на секунду мне захотелось обнять его. Просто так. Не потому что надо, а потому что он рядом, потому что мы вместе, потому что вот эти горы и этот кофе и этот розовый рододендрон за его плечом. Я даже шагнула к нему.

Но он уже убирал термос в рюкзак, уже смотрел вверх по склону, уже в голове считал километры и время.

— Выходим, — сказал он. — До обеда надо набрать еще метров пятьсот.

Я забрала у него свои палки, допила кофе и пошла за ним. Вот так всегда. Момент есть, и момента уже нет.

Я шла за ним и думала о нас, о том, как все начиналось. Мы познакомились на свадьбе Кати и Дениса, семь лет назад, в конце августа.

Я вспомнила об этом именно здесь, на открытом склоне, с видом на долину, когда ноги уже начинали гудеть и голова была пустой от ритмичного подъема. Иногда на физической нагрузке мозг отпускает все лишнее и начинает вспоминать что-то важное, сам, без спроса.

Катя была моей подругой с университета, Денис ее одноклассником, и свадьба была в Подмосковье, в арендованном доме с садом и деревянной верандой, на которой танцевали до трех ночи. Никиту я увидела в первый раз за ужином: он сидел через несколько мест от меня, говорил что-то соседу, смеялся, и я поймала себя на мысли, что пялюсь на него так долго, что уже неприлично.

Потом были танцы. Он пригласил меня сам, просто подошел и сказал: "Потанцуем?" — не "можно пригласить", не "если хотите", просто констатация факта, как будто иначе быть не могло, и это почему-то мне очень понравилось. Мы танцевали один медленный танец, потом еще один, а потом до утра разговаривали на той самой веранде, пока вокруг нас пили и танцевали и в конце концов засыпали прямо в креслах.

Я не помню всего, о чем мы говорили. Помню ощущение: что это мой человек. Просто мой. Без доказательств и без условий.

Никита не тянул. Не интриговал и не пропадал. Позвонил на следующий день, предложил встретиться, и с того момента мы встречались почти каждый день. Он был из тех мужчин, которые, когда решают, то решают. Никакой неопределенности, никакого "посмотрим". Через три недели он сказал, что я ему нравлюсь, через три месяца познакомил с родителями, через полгода предложил съехаться. Я ни разу не чувствовала себя с ним незащищенной. Ни разу не ждала ответа на сообщение с тревогой, не пыталась угадать, что он думает, не анализировала тон его фраз, как это было раньше с другими.

Это было непривычно. До него у меня, конечно, были другие мужчины, вернее даже парни, мужчинами их можно было назвать с натяжкой, и с ними я все время была немного в напряжении: угадать настроение, не спугнуть, не показаться слишком навязчивой или слишком холодной. С Никитой это напряжение ушло в первые же недели, и я долго не могла поверить, что так бывает. Что может быть просто хорошо, без подвоха.

Я смотрела на его спину впереди, на ритмичное движение рюкзака, и думала: куда это делось? Не вдруг же пропало. Медленно, незаметно, как уходит вода сквозь трещины в земле.

Был, конечно, один неприятный эпизод, года через полтора после свадьбы.

Я не люблю про него вспоминать, но он всплывал иногда, как всплывают вещи, которые вроде бы забыты, но на самом деле просто убраны подальше. Однажды вечером я взяла его телефон, зарядить, потому что мой был занят, и случайно задела экран. Оказалось, что у него есть отдельный профиль в соцсети, не тот, на котором были наши совместные фото и фото гор из его походов. Другой аккаунт, пустой. Я не искала специально, просто увидела: несколько аккаунтов, явно девушки с платным контентом, фото с недвусмысленными обложками. Много таких подписок.

Я положила телефон и час сидела на кухне, делала вид, что читаю.

Потом мы поговорили. Точнее, сначала я молчала, он спрашивал, что случилось, я отрицала, потом сказала. Он не отрицал, не делал вид, что это не то, что я думаю. Сказал, что это ерунда, что это не измена, что в интернете смотрят все, что я придумываю себе проблему. Я сказала, что мне неприятно, что это вопрос не измены, а уважения, и что мне важно, как он реагирует сейчас. Он помолчал, потом сказал: хорошо, я понял. И удалил этот проклятый профиль. При мне.

Формально мы быстро закрыли этот вопрос. Но что-то крошечное, почти невидимое, в тот день всё-таки треснуло. Я не могла назвать это словами и не пробовала. Просто запомнила ощущение: что первый раз усомнилась. Не в нем конкретно, а в том, что у меня есть полная картина. Что я вижу его целиком.

Я вообще-то не очень доверяю людям, которые слишком быстро соглашаются.

Но тогда я убедила себя, что это нормально, что бывает, что главное — он сделал. И перестала об этом думать.

Или решила перестать. Это немного разные вещи.

Тропа тем временем становилась круче.

Рододендроны остались внизу, здесь уже начинались альпийские луга, трава короткая, жесткая, земля под ней каменистая. Кое-где лежали языки снега в ложбинах, грязноватого, слежавшегося. Воздух стал заметно холоднее, и я почувствовала, что пальцы в перчатках немного мерзнут. Перчатки у меня были тонкие, городские, купленные той же осенью, что и куртка, в том же магазине, у того же продавца, который заверил меня, что они "подойдут для любых условий".