В ночь перед вылетом я не могла уснуть от волнения. Лежала рядом с Никитой, слушала его ровное дыхание и думала, что эта поездка станет поворотной точкой. Что мы вернемся домой другими. Ближе. Крепче. Счастливее, чем были последний год.

Я не знала тогда, что поворотная точка действительно наступит.

Просто совсем не та, о которой я мечтала.

Дорога из Кутаиси в Местиа занимает часов пять, и первые два из них я провела, глядя в окно маршрутки с таким тянущим гнетущим чувством, как будто меня везут на казнь.

Никита бронировал транспорт сам, выбрал местный минивэн с водителем по имени Гиоргий, который курил всю дорогу, говорил по телефону через громкую связь и обгонял грузовики на слепых поворотах с такой уверенностью, что мне хотелось закрыть глаза и не открывать их до самой Сванетии. Никита сидел на переднем сиденье, уткнувшись в карты офлайн, сверял маршруты и иногда спрашивал Гиоргия что-то про тропы, а тот коротко отвечал, не отрывая взгляда от дороги, которая становилась все уже и страшнее по мере того, как мы уходили в горы.

Ущелье реки Ингури начинается неожиданно. Только что был обычный грузинский пейзаж, широкий и ленивый, с виноградниками и пыльными дворами, и вдруг дорога ныряет вниз, горы встают с обеих сторон стеной, а под тобой в темной теснине ревет вода цвета мутного нефрита. Я прижалась лбом к стеклу и смотрела вниз, туда, где Ингури пенилась на камнях метрах в двухстах, наверное, и думала, что если Гиоргий не справится с очередным поворотом, нас никто не найдет. Это было не паническое, а почти спокойное наблюдение. Просто факт.

Первые башни я увидела часа через три.

Сначала одну, потом сразу несколько, на фоне горы, совершенно неуместные и при этом абсолютно органичные, как будто горы сами их вырастили из себя. Квадратные, высотой с пятиэтажный дом, сложенные из темного камня без раствора, просто камень на камне, и стоят так уже лет восемьсот, не меньше. Гиоргий что-то объяснял про них, не прерывая разговора по телефону, но я и без перевода понимала: эти башни здесь главные. Не горы, не туристические тропы. Вот это все, что строили предки руками и держали ценой жизни.

— Красиво, правда? — сказала я Никите.

Он не ответил. Смотрел в телефон.

Я отвернулась к окну.

Гостевой дом Дато стоял на краю Местии, чуть в стороне от центра, там, где улица уже переставала быть улицей и превращалась просто в грунтовую дорогу между заборами. Двухэтажный, каменный, с деревянными балконами, потемневшими от времени и дождей. Рядом высилась своя башня, пониже соседских, но все равно башня, и я поняла, что это, наверное, родовая, что она принадлежит этому дому и этой семье уже столько поколений, что никто не помнит точно, когда именно ее сложили.

Во дворе нас встретил пес. Огромный, лохматый, рыжевато-серый, из тех кавказских овчарок, которые размером с небольшого теленка и смотрят на тебя примерно с тем же выражением, что и хозяин горного участка на случайного прохожего: кто такой, зачем пришел, проходи. Я машинально остановилась. Никита шагнул мимо, не заметив.

Пес подошел, обнюхал мою сумку, потом посмотрел мне в глаза и медленно отошел в сторону. Не прогнал, но и не принял. Просто дал понять, что решение о допуске еще не принято.

Дато вышел из дома примерно через минуту после того, как Гиоргий посигналил во дворе.

Я ожидала кого-то вроде тех хозяев гестхаусов, которых видела в Тбилиси, шумных, говорливых, обнимающих гостей с порога и немедленно волокущих их за стол. Дато был другим.

Он был высоким, широкоплечим, с руками, которые сразу выдавали человека, работающего физически всю жизнь, а не в офисе. Лет тридцати восьми, не больше, но что-то в его лице, в том, как он держал паузу перед тем, как сказать слово, давало ощущение человека значительно старше. Темные волосы, короткие, чуть тронутые сединой на висках. Щетина дня на три. Взгляд, который не бегал и не искал одобрения, просто смотрел на тебя и этим немного выбивал из колеи.

— Добрый день, — сказал он по-русски без акцента, почти без него. — Дато.

— Никита. — Муж протянул руку, они пожали ее коротко, по-деловому. — Мы списывались.

— Знаю. — Дато перевел взгляд на меня, и я почему-то на секунду потеряла нить. — Надежда?

— Да. Привет.

Он кивнул и повел нас внутрь.

В доме пахло деревом, дымом и чем-то сладким, что я долго не могла идентифицировать, потом поняла: мед. Не тот приторный, баночный, а настоящий, горный, с запахом высотных трав, который чувствуешь даже сквозь закрытую крышку. Внутри было темновато и прохладно, толстые каменные стены держали температуру как термос. На первом этаже большая общая комната с длинным деревянным столом, печью в углу и полками, уставленными всяким разным: банки с вареньем, связки сухих трав, какие-то грузинские книги, керамика, фотографии в рамках, на которых я успела заметить снежные вершины и людей в снаряжении, иконы.

Лестница наверх была крутой и скрипучей. Дато открыл нам комнату, небольшую, с двумя окнами во двор, деревянными полами и кроватью под тяжелым шерстяным одеялом в клетку. На подоконнике стоял металлический кувшин с водой и две кружки. На стене висел маленький тканый ковер с геометрическим узором, у таких нет никакого особенного смысла, кроме того, что кто-то его сделал руками и повесил.

— Ванная в конце коридора, — сказал Дато. — Вода горячая, но не всегда долго. Ужин в восемь, если хотите.

— Мы хотим, — сказала я.

— Нам нужно сначала обсудить маршрут, — перебил Никита. — Я написал вам детали, вы смотрели?

— Смотрел.

— Тогда давайте после того, как разберем вещи, сядем и поговорим. У меня есть вопросы по третьему дню.

Дато посмотрел на него секунду, не меняя выражения лица.

— После ужина, — сказал он и вышел, плотно притворив дверь.

Никита открыл рюкзак и начал методично раскладывать вещи, не сказав мне ни слова. Я села на кровать, потрогала одеяло и подумала, что шерсть настоящая, тяжелая, и что ночью здесь, наверное, холодно, даже в июне.

В окно было видно двор, башню и кусок горы над забором. Гора была близко, ближе, чем я ожидала, она нависала над деревней, как будто немного наклонилась посмотреть, что тут происходит. Снег на вершине был голубоватым в вечернем свете.

Я достала телефон. Связь была, но слабая, одна палочка. Написала подруге: «Доехали. Красиво и страшно немного». Она ответила через пять минут: «Фото!!». Я посмотрела в окно, потом на телефон, потом опять в окно и решила, что никакое фото все равно не передаст. Горы не фотографируются по-настоящему. Это я поняла в первые же полчаса.

Ужин Дато накрыл сам, без лишних церемоний.

На столе появились кубдари, круглые, с хрустящей корочкой, с мясной начинкой, которая пахла так, что я съела два, хотя собиралась один. Рядом тарелка с сыром, твердым, рассыпчатым, слегка соленым. Стакан с чем-то темным, оказалось, домашнее вино, терпкое и густое, совсем непохожее на то, что мы пили в тбилисских ресторанах. Мед в маленькой деревянной плошке, темно-янтарный, почти коричневый.

За ужином кроме нас сидела еще пожилая женщина, соседка или родственница Дато, я так и не поняла, она говорила только по-грузински, кивала нам и подкладывала сыр, не спрашивая, надо или нет. Дато сидел напротив, ел мало и быстро, больше молчал.

Никита ел тоже быстро, поглядывая на карту, которую разложил рядом с тарелкой.

— Значит, смотрите, — начал он, не дожидаясь конца ужина. — Вот наш маршрут. Первый день выходим отсюда, набор высоты примерно восемьсот метров, ночуем на перевале. Второй день вот этот участок, здесь у вас помечено как сложный, но я смотрел отзывы, люди проходят нормально. Третий день спуск. Итого дня три, максимум четыре.

Дато посмотрел на карту. Потом посмотрел на Никиту.

— Когда планируете выйти?