— Послезавтра. Завтра акклиматизация, осмотреться, и послезавтра рано утром.

— Прогноз смотрели?

— Смотрел. Облачно, небольшой ветер. Для трека нормально.

Дато помолчал секунду.

— Прогноз здесь не работает так, как вы привыкли, — сказал он без эмоций, просто как факт. — Утром ясно, в обед туман, к вечеру дождь. Каждый день. Если выходите послезавтра, первый ночлег надо успеть до часа дня, иначе будете ставить лагерь в облаке. Видимость ноль, температура падает на семь-десять градусов.

— Мы быстро ходим, — сказал Никита.

— Я про нее спрашиваю, — Дато коротко посмотрел на меня, — не про вас.

Я почувствовала, как Никита слегка напрягся рядом.

— Надя хорошо держится физически, — сказал он, и в голосе появилась та интонация, которую я начала замечать в последнее время. Не злая, но как будто закрывающая тему. — Мы готовились.

Я хотела сказать что-то вроде "я, честно говоря, не очень быстро хожу по горам", но не сказала. Просто взяла кусочек хлеба и отломила корочку.

Дато это заметил. Я не знаю почему, но я это поняла. Он не смотрел на меня в тот момент, смотрел на карту, но как-то я почувствовала, что заметил.

— Маршрут на второй день, — продолжил он, — вот этот участок после перевала. Здесь осыпь. Весной была большая, камни свежие, не обкатанные. Если дождь, лучше не идти. Скользко и непредсказуемо.

— Мы пойдем по погоде, — сказал Никита. — Если будет плохо, встанем и подождем.

— В горах ждать можно долго.

— Я понимаю принципы треккинга.

Дато поднял взгляд от карты и посмотрел на Никиту. Не с вызовом и не с раздражением, просто прямо, как смотрит человек, который привык говорить один раз и не повторять.

— В горах уверенность убивает быстрее страха, — сказал он.

Никита чуть усмехнулся.

— Философски. Учту.

Дато сложил карту обратно, встал из-за стола и унес тарелки. Разговор был закончен. Я не знала, обиделся ли он или просто сказал то, что считал нужным, и теперь его дело сделано. Это тоже было непривычно: в Москве люди либо настаивают, либо обижаются. Здесь человек просто говорил правду один раз и уходил, и ты сам решал, что с ней делать.

Никита снова уткнулся в карту. Пожилая женщина подложила мне меда.

Я съела ложку прямо так, без хлеба, и подумала, что ничего вкуснее я, кажется, не пробовала в жизни.

Ночь в Местии совсем не похожа на московскую ночь.

В Москве ночь это просто темнота с фоновым шумом, машины, чьи-то голоса в соседних окнах, далекая сирена, подсветка домов. Здесь тишина была настоящей, плотной, и в этой тишине было столько всего: где-то течет вода, совсем близко, горная речка в темноте, шум такой ровный и непрерывный, что сначала его не замечаешь, а потом понимаешь, что слышишь его все время. Где-то за деревней перекликались собаки, не громко и не тревожно, просто переговаривались, как переговариваются соседи через забор. Иногда налетал ветер и трогал деревянный балкон, доски скрипели мягко и успокаивающе.

Никита уснул быстро, как он всегда засыпал перед своими походами, деловито и без раскачки. Я лежала под тяжелым шерстяным одеялом и слушала ночь.

В комнате было прохладно. По стенам шел слабый запах дыма от печи, которую Дато затопил вечером в общей комнате, и деревянный запах самого дома, такой старый и ровный, что казалось, он пропитал все насквозь за многие годы. Я думала о башне во дворе, о том, сколько поколений людей засыпало в этом доме, слушая ту же речку и тех же собак. Это было странно успокаивающе, что-то в этой мысли отпускало, как будто мои проблемы, мои тревоги про Никиту и про наш брак, вдруг стали немного меньше на фоне тысячелетних каменных стен.

Засыпая, я подумала, что хочу утром выйти во двор рано, до Никиты, пока никто не видит, и просто постоять, посмотреть на горы.

На следующий день я так и сделала.

Местиа просыпается медленно.

В семь утра в деревне еще тихо, туман лежит в долине серым слоем, вершины в нем прячутся, и горы кажутся ближе, чем есть, приземленными, будничными. Но потом солнце поднимается чуть выше, туман начинает таять с краев, и постепенно, сначала угадываешь, потом видишь, потом уже не можешь оторваться: вон Ушба, двурогая, самая узнаваемая вершина Сванетии, она видна почти отовсюду. Черная скальная стена и два пика, между которыми каждое утро первым делом появляется солнце. На нее смотришь и понимаешь, почему люди приезжают сюда снова и снова. Не ради треккинга и не ради фотографий в инстаграм. Просто вот так стоишь во дворе гостевого дома в восемь утра, с кружкой кофе, который тебе молча налил хозяин, и смотришь на Ушбу, и в голове наконец становится тихо.

Дато вышел во двор через несколько минут после меня. Принес кофе без спроса, поставил на деревянные перила рядом. Встал чуть поодаль, закурил. Мы молчали минут десять, наверное, и это было нормально. Здесь, в Сванетии, молчание не было неловким, оно просто было.

— Вы здесь всегда жили? — спросила я в конце концов.

— Почти. — Он затянулся, выдохнул в сторону. — Уходил на несколько лет. Потом вернулся.

— Куда уходили?

— Работал в спасательной службе. В горах.

Я посмотрела на него. Спасатель в горах, это не профессия, это что-то другое. Люди, которые занимаются этим всерьез, смотрят на мир немного иначе, знают что-то такое, о чем не принято говорить вслух.

— Почему вернулись? — спросила я.

Он помолчал.

— Это мое место, — сказал он просто. И больше ничего не объяснял.

Во дворе появился его пес, потянулся, зевнул с таким чувством собственного достоинства, что мне захотелось засмеяться. Подошел к Дато, ткнулся в ногу. Тот опустил руку, почесал за ухом, не глядя.

Потом Дато докурил, поднял взгляд на Ушбу.

— Сегодня хороший день, — сказал он. — Завтра хуже. Послезавтра вы правда хотите выходить?

— Муж решил.

Он ничего не ответил. Забрал свою кружку и пошел обратно в дом.

Я стояла и смотрела на горы. Где-то из-за забора пахло дымом, кто-то растапливал печь. Внизу по улице прошла женщина с ведром, не взглянув в мою сторону. Коровий колокольчик звякнул далеко, на склоне. Жизнь здесь шла своим ходом, никуда не торопясь, не доказывая ничего никому.

Вышел Никита. Уже одетый, с телефоном в руке, деловой.

— Ты чего в такую рань? — спросил он.

— Просто так. Смотрю.

Он глянул на Ушбу секунду, кивнул, будто поставил галочку, и сказал:

— Я договорился с местным, он покажет нижнюю часть маршрута сегодня, чтобы мы понимали, откуда выходить. Через полчаса выдвигаемся.

— Хорошо.

Он ушел обратно. Я допила кофе, холодный уже, и поставила кружку на перила.

Ушба смотрела на меня со своей высоты. Двурогая, черная, покрытая снегом на вершинах. Молчаливая, как Дато. Красивая так, что немного больно.

Послезавтра мы выйдем в горы.

Это казалось мне правильным решением. Тогда казалось.

Мы вышли в половине седьмого утра.

Никита поднял меня в шесть, уже собранный, уже в ботинках, с термосом кофе в руке и таким видом, будто давно ждет. Я оделась быстро, молча, стараясь не думать о том, что за окном было серо и зябко, что накануне вечером Дато сказал "завтра будет хуже" и не добавил больше ни слова. Натянула термобелье, флиску, свою красную куртку. В зеркале ванной я выглядела вполне прилично. Куртка сидела хорошо, цвет был яркий и жизнеутверждающий. Я решила считать, что у меня неплохое настроение.

Рюкзак у меня был небольшой, литров на двадцать, Никита упаковал его сам еще вечером. Вода, перекус, аптечка, дождевик, запасные носки. Я хотела добавить книжку, но он посмотрел на меня с таким выражением, что я положила книжку обратно и не стала объяснять, зачем она вообще была нужна.

Дато стоял во дворе, когда мы выходили. Он не провожал нас специально, просто был там, с кружкой, смотрел на небо. Небо было серо-белым, низким, горы в нем почти терялись, только силуэты угадывались за слоем облаков.