— Открывай рот.

И я открыла рот, и он кормил меня с ложки, а я смотрела в стену, потому что если бы посмотрела на него, то заревела бы и уже не остановилась.

— Это унизительно, — сказала я ложке на десятой.

— Это бульон.

Я хмыкнула. В Москве у меня осталась серьезная должность, девять человек в подчинении. Я веду бюджеты, от которых у взрослых мужчин потеют ладони. Я умею разговаривать с клиентом, который орет в трубку, не меняя выражения лица. А теперь я не могу даже сама удержать кружку с бульоном и едва ли помню вчерашний день.

На двенадцатой ложке он поставил кружку на ящик и сказал, что теперь нога.

— Прямо сейчас?

— Пока ты сытая и не дергаешься.

Он размотал бинт медленно, виток за витком, придерживая пятку ладонью. Я приподнялась на локтях и посмотрела на свою лодыжку и тут же пожалела. Она была сизая и толстая, как чужая.

— Все плохо?

— Нормально. — Он нажал на ноготь большого пальца и стал смотреть, за сколько вернется цвет. — Отек стоит на месте и стопа теплая. Пальцы шевелятся, покажи.

Я пошевелила пальцами. Он кивнул.

— Перелома нет?

— Думаю, нет. Внизу сделаем снимок и будем знать точно.

Он взял мою ногу и положил себе на колено, чтобы удобнее было мотать, а у меня по всей ноге пошли мурашки, и я порадовалась, что в балагане темно.

— Что там? — спросила я, чтобы не молчать, и кивнула на полку, где стояла банка с чем-то густым и темным.

— Мед.

— Ваш?

— Мой. — Он затянул виток и заложил край. — Двенадцать ульев внизу, за домом. В августе будет больше.

— Я в первый вечер съела ложку и подумала, что ничего вкуснее не пробовала.

— Ага, я видел.

Я хотела ответить что-нибудь легкое и не нашла что.

— А тут вы зачем живете? — спросила я, обведя глазами закопченный потолок. — Это же не дом.

— Это не дом, это балаган. Сюда скот гоняли летом, лет сто пятьдесят. Потом перестали. — Он затянул последний виток. — Я его поправил, когда работал в спасателях. Тут ближе к склону и связь на валуне ловит.

— И вы тут ночевали?

— Бывало, что по неделе.

— Один?

Дато посмотрел на меня, и в глазах у него что-то мелькнуло.

— С Мурой.

Пес у моих ног шумно вздохнул, будто подтверждая, и перевернулся на другой бок.

Я почему-то почувствовала себя ребенком лет четырнадцати.

Всю жизнь взрослым была я. Для команды на работе, для мамы, когда ей надо записаться к врачу, для Никиты, который никогда не помнил, где лежат его документы, и звонил мне из аэропорта.

А здесь я была абсолютно беспомощной и бесполезной, могла только хлопать глазами, опустошать кружки с бульоном и задавать дурацкие вопросы.

Дато мыл кружку в тазу, а я смотрела на его руки. Большие, разбитые, белый шрам поперек костяшек. Он поймал мой взгляд, и я не успела отвести.

У меня под грудиной толкнулось и покатилось что-то теплое.

Отличный момент, Надя. Лучше не придумаешь. Полутруп в чужих носках, с содранными ногтями и запахом рвоты в волосах.

Я закрыла глаза и притворилась спящей.

Кажется, Дато поверил. Он опустился на скамью, и я услышала, как он выдохнул. Так выдыхают, когда наконец никто не смотрит.

Потом затрещала рация.

Он ответил вполголоса, по-свански. Я не понимала ни слова, ни единого, и лежала с закрытыми глазами, слушая чужую речь, пока в ней не появилось то, что понимают на любом языке.

Мое имя и фамилия.

Дато замолчал надолго. Потом сказал что-то очень короткое и повторил дважды, будто переспрашивал.

И еще одно слово, которое переводить не надо.

Полиция.

Он повесил рацию обратно на крюк и остался стоять к ней спиной.

Я лежала с закрытыми глазами и считала до десяти, чтобы голос вышел ровным. Досчитала до шести.

— Дато.

— Спи.

— Я слышала свое имя. И еще одно слово слышала.

Он взял с полки кружку, посмотрел в нее, поставил обратно. Ни одного лишнего движения у него не было все эти дни, а сейчас было.

— Внизу неспокойно, — сказал он. — Разберусь и расскажу.

— Сколько вы уже знаете?

— Надя.

— Который час?

— Начало шестого.

— Вы сказали, что Гиоргий выехал в шесть утра. Сейчас начало шестого. Значит, это случилось почти двенадцать часов назад. Вы знали, когда меня кормили. Вы знали, когда мотали ногу.

— Я узнал в восемь.

Он повернулся наконец.

— Знал с восьми.

— И молчали.

— Молчал.

— Почему?

— Потому что ты за сегодня четыре раза спросила у меня, который час, — сказал он спокойно. — И три раза удивилась ответу.

Потому что он был прав, и потому что ровно это скажет обо мне Никита. Теми же словами, тем же ровным голосом заботливого человека. У нее сейчас состояния, она путается, вы сами видите. Мне даже не нужно было воображать, я слышала интонацию так отчетливо, будто он стоял в дверях.

— Больше так не делайте, — сказала я. — Никогда. Что угодно, только не это.

Дато посмотрел на меня секунду дольше, чем требовалось.

— Хорошо.

— Тогда садитесь и рассказывайте с самого начала.

Дато качнул головой, но все же сел на скамью напротив, локти в колени.

— Гиоргий не довез его до Кутаиси. Они не выехали из Местии.

— Его поймали.

— Да.

Я держалась за край топчана и смотрела в пол, на светлую дорожку от печки.

— Он отступил? — спросила я.

— Не успел.

— Расскажите.

— Расскажет он сам, — сказал Дато. — Он поднимается. Будет через полчаса.

Дальше был разговор, после которого я поняла, что за эти сутки успела к нему привыкнуть, а привыкать было рано.

— Вы спуститесь и скажете, что это я, — начала я.

— Нет.

— Дато, послушайте меня. Я взрослая женщина, у меня есть голова, есть работа, есть репутация. Я приеду в отделение, сяду и скажу под протокол: я попросила. Человек ни при чем.

— И следом тебя спросят, кто передал просьбу.

Я замолчала.

— Вот и я о том же, — сказал он.

Он встал, подбросил полено, подождал, пока возьмется, и все это время у него было такое лицо, что я предпочла бы, чтобы он на меня накричал.

— Я двадцать лет никого не просил делать то, чего не сделал бы сам, — сказал он, не оборачиваясь. — Ни одного человека, ни разу.

— Вы не могли поехать вместо него.

— Я мог поехать с ним.

— И тогда попались бы двое.

— Я иду вниз на рассвете, — сказал Дато. — Сам. И говорю все как есть: просил я, придумал я, водитель поехал по моему слову.

— Вас за это…

— За это меня не посадят. Меня знают. Меня будут долго и очень внимательно спрашивать, зачем мне понадобился чужой паспорт, и я не смогу ответить, не назвав тебя.

Он повернулся.

— Так что до рассвета, Надя. Дай мне причину не спускаться. Настоящую, а не «мне нужно подумать».

Я лежала в чужих носках, в чужой одежде, на чужой горе, и меня в очередной раз спасали, кормили, лечили и теперь еще собирались за меня пойти сдаваться в полицию.

— Где мои ботинки?

— Надя.

— Ботинки где.

Он не ответил, и я поняла, что они сушатся у печки, потому что все у него сушится у печки.

Я спустила ноги на пол. Левая встала нормально. Правую я опустила осторожно, носком, и боли не почувствовала, и это меня обмануло.

Я встала.

Первый шаг вышел. Я даже успела подумать, что все не так страшно, что до тропы я как-нибудь доползу, а вниз всегда легче, чем вверх.

На втором шаге нога перестала существовать.

Я не почувствовала, как падаю. Я почувствовала, как меня перехватывают: ладонью под ребрами, второй ладонью между лопаток, и пол ушел и вернулся. Он поймал меня грубо, как ловят мешок с картошкой, да я сейчас так себя и ощущала – мешком с картошкой.

Мы стояли так секунду. Может, две.

Через тонкую термуху я чувствовала, какая у него горячая ладонь. Он чувствовал, как я дышу, потому что дышала я плохо. Мы оба это знали и оба сделали вид, что ничего не происходит, потому что признать было нельзя, а не признавать становилось все труднее.