— Держись, — сказал он ровно.

— Я держусь.

Он донес меня до топчана, посадил и убрал руки первым.

Я смотрела на свою замотанную до ступни ногу и думала, что меня остановил не он. Меня остановило собственное тело, которое сказало «нет» раньше, чем я успела что-то решить.

Мура поднял голову с лап, посмотрел на нас обоих и вздохнул.

Гиоргий пришел, когда за окном стало синеть.

Мура услышал его метров за двести, встал и сел у двери, не рыча. Дато отодвинул засов, и в балаган вошел холод, а следом человек, которого я помнила курящим за рулем на слепых поворотах.

Он не прошел от двери.

Дато дал ему кружку и половину лаваша. Гиоргий взял хлеб, зажал в кулаке и так и продержал все время, пока говорил, ни разу не откусив.

Говорил он по-свански, глядя в пол между нами, и Дато переводил через фразу, коротко, иногда явно короче, чем было сказано.

Банкомат возле аптеки не выдал денег.

Вот с чего все началось. Гиоргий отправил его к банкомату, потому что сказал, что не берет карту, а банкомат оказался пустой, третий день без инкассации, и русский вернулся через две минуты вместо четырех.

— Он открыл дверь и увидел, — сказал Дато.

— Что именно увидел?

Дато переспросил. Гиоргий ответил длинно, показывая ладонями, и я поняла раньше перевода, Гиоргия застали с поличным.

— И что он сделал?

— Ничего.

Я подняла голову.

— В смысле ничего?

— В прямом, — сказал Дато. — Сел на корточки в проеме, вынул файл, пересчитал документы, положил обратно. Сам застегнул стропы. Потом взял рюкзак и вышел из машины.

Я слушала и чувствовала, как у меня холодеют руки.

Гиоргий заговорил снова, и голос у него изменился, стал ниже и злее. Дато слушал, и лицо у него делалось все более неподвижным.

— Это все, что дальше?

— Он вышел на площадь, — сказал Дато. — Там утренние. Магазин открывается в семь, человек десять стояло. Он поднял руку и позвал их. По-русски, громко. Кто-нибудь говорит по-русски, подойдите.

— И?

— И сказал при всех, что у него в горах пропала жена. Что он вторые сутки ее ищет. И что пока он ищет жену, местный водитель лезет к нему в сумку.

Я сидела очень прямо.

— Он назвал его вором?

— Он не сказал этого слова. — Дато помолчал. — Он сказал: я не хочу никому портить жизнь, я просто хочу найти жену. Он попросил не вызывать полицию.

— Господи.

— Да.

— И тогда полицию вызвали они.

— Да, те приехали через пятнадцать минут, — сказал Дато.

Я закрыла глаза.

Я семь лет спала с этим человеком и никогда не видела его истинного лица. Оказывается, оно самое отвратительное на свете.

— Переведите ему, — сказала я. — Я не знаю, как у вас правильно. Просто переведите, что я перед ним в долгу и что этот долг я отдам.

Дато перевел и Гиоргий выслушал, кивнул один раз, коротко, и полез за пазуху.

Он доставал что-то долго, и я успела подумать, что это деньги или ключи. Он вытащил обычный пакет из-под хлеба. Внутри лежал сложенный вчетверо лист.

— Он вышел из машины и почувствовал, что в рукаве что-то мешает, — сказал Дато. — Оно прилипло к мокрой руке. Он не знает, что это. Он сказал, что не будет смотреть чужое.

Гиоргий положил пакет на ящик и отступил на шаг, к двери.

Я взяла лист. Он был влажный и холодный, бумага размякла на сгибах, и разворачивала я его целую вечность, потому что содранные подушечки пальцев не хотели цеплять край.

Первым я увидела логотип.

Не прочитала, а именно узнала. Серо-синий, с той самой засечкой на второй букве, из-за которой два года назад в нашей переговорке орали друг на друга взрослые люди. Мы тогда проиграли этот тендер соседнему агентству. Я знала этот логотип лучше, чем логотип собственного банка.

Ниже стояло название документа. Полис страхования жизни и от несчастного случая на время путешествия.

Ниже графа со страховой суммой. Я пересчитала нули один раз и не поверила. Пересчитала второй.

Двадцать пять миллионов рублей.

Ниже графа «застрахованное лицо». Мои фамилия, имя, отчество, дата рождения, номер загранпаспорта. Все верно до последнего знака. Ниже графа «выгодоприобретатель».

И там стояло его имя. Полностью, с отчеством, как в паспорте.

Я подняла глаза. Дато стоял рядом и читал через мое плечо, и лицо у него было каменное.

— Смотри дальше, — сказал он очень тихо.

Дата оформления.

Второе июня.

Я смотрела на эти цифры и не понимала, почему они меня не отпускают. Потом поняла.

Одиннадцатого июня он пришел с работы, бросил ключи в блюдце и сказал: ты же хотела куда-то поехать, ну поехали.

Я это помню поминутно. Я стояла в коридоре с полотенцем в руках, у меня были мокрые волосы. Я ушла в ванную и там немножко поплакала, тихо, чтобы он не слышал, потому что решила, что он наконец меня услышал.

Одиннадцатого он позвал меня в Грузию.

Второго он уже застраховал мою жизнь в свою пользу.

Девять дней. Он девять дней ходил по нашей квартире, спал рядом, чистил зубы моей пастой, смотрел свои походные ролики. А бумага уже лежала в его папке, и я в это время думала, как бы начать разговор, чтобы он не закрылся.

Внизу листа была строка для подписи застрахованного лица.

Там стояла подпись.

Похожая. Очень похожая, кто-то старался: тот же наклон, та же петля в конце.

Только я никогда не отрываю руку в середине фамилии. Меня отучили от этого в первый же месяц работы, когда я подписывала по сорок актов в день, и с тех пор у меня это на автомате, одним движением, не думая.

Здесь рука отрывалась. Дважды.

— Это не моя подпись, — сказала я.

Голос вышел ровным и чужим.

— Я эту бумагу вижу первый раз. Он мне ничего не давал подписывать.

В правом нижнем углу бланка стоял маленький синий штамп агента. Я скользнула по нему взглядом, машинально, как читаю все мелкое, потому что мне за это десять лет платят. Фамилия оформителя. Женская, ничего не значащая.

Ветрова Е. А.

Я перевернула лист. С обратной стороны шли условия мелким шрифтом и таблица с периодом покрытия. Период начинался за сутки до нашего вылета.

Дато забрал у меня лист, аккуратно, за самый край.

— Убери и никому не показывай.

— Дато, это же…

— Это единственное, что у тебя есть. И оно бумажное.

Он завернул полис обратно в пакет и отдал мне в руки.

— Сейчас он думает, что полис лежит в файле между паспортами, — сказал он. — Он утром пересчитал документы, но считал он паспорта, а не листы. Как только он откроет файл нормально, он поймет две вещи. Что бумаги нет и что она пропала ровно в те минуты, когда чужой человек копался в его рюкзаке.

— То есть если полис всплывет…

— То он всплывет из рук вора, — сказал Дато. — На которого уже написано заявление.

Мы оба медленно повернули головы к двери.

Гиоргий стоял на том же месте, с хлебом в кулаке, и не понимал по-русски ни слова. Но он понял, что мы на него смотрим, и сделал полшага назад, к порогу.

Я сидела с пакетом на коленях и в первый раз за двое суток думала не о том, как мне больно, а о том, что я буду делать.

Мысли шли неровно, скакали, половина была бредом, но одна вещь была ясная.

Просто развод меня не устроит. Я это сказала ему еще ночью и, кажется, тогда не понимала, что говорю. Полис на двадцать пять миллионов, оформленный за девять дней до приглашения в горы, с подделанной подписью, еще не доказывал попытку убийства. Но впервые у меня было что-то кроме собственных слов.

— Дато.

— М.

— Вы просили дать вам причину не спускаться на рассвете.

Он посмотрел на меня.

— Вот причина, — сказала я и положила ладонь на пакет. — Если вы завтра придете в отделение и скажете, что просили Гиоргия залезть в чужую сумку, то через два часа он будет знать, где я, и через три будет знать, что я эту бумагу видела. И тогда у меня не останется ничего.