Дато молчал.

— Мне не нужно, чтобы вы врали, — сказала я. — Мне нужно, чтобы вы подождали. Сутки.

— Гиоргий не может ждать сутки.

— Гиоргий пусть говорит правду, — сказала я. — Всю. Что полез в сумку, что не взял ничего, что виноват. Один пункт пусть уберет: имя того, кто просил.

Я сама услышала, как это прозвучало.

— Ты понимаешь, что ты сейчас делаешь? — спросил Дато.

— Понимаю.

— Хорошо, что честно.

Рация затрещала минут через двадцать.

Дато снял ее с крюка, отошел к окну и ответил односложно. Слушал долго. Потом сказал что-то очень короткое и опустил руку.

Я поняла по его спине раньше, чем по словам.

— Он не уехал, — сказал Дато.

— Куда он должен был уехать?

— Никуда. Он в отделении с трех часов. Пишет заявление.

— Про Гиоргия.

— Два заявления, — сказал Дато. — Первое про Гиоргия. Второе про то, что в горах пропала его жена и он вторые сутки не может добиться, чтобы ее искали.

Я сидела и слушала звон в собственных ушах, тонкий, на одной ноте.

Он не защищался. Он осуществлял свой мерзкий план.

Теперь у него было все сразу: пропавшая жена, местный вор и объяснение на любой случай. Если бумага когда-нибудь появится, она появится краденой. Если жену найдут живой, ее найдут после того, как он двое суток якобы бился за ее поиски.

— Дато, — сказала я. — Он назвал ваше имя?

Он ответил не сразу.

— Назвал. Водителя нанимал я, машина ездит от моего дома. В заявлении я есть.

Он повесил рацию обратно на крюк и постоял к нам спиной. Я смотрела на его плечи и первый раз подумала о том, о чем не думала ни разу за эти двое суток.

У него здесь дом. Гостевой дом, пасека. Башня с его фамилией, которую сложили руки людей, чьих имен уже никто не помнит. И теперь его имя лежит в отделении на бумаге, потому что четыре дня назад он пустил на порог чужую пару из Москвы.

Я его в это втянула. Не он меня спас, а я его втянула, и это были две разные истории про одно и то же.

Дато отогнул край тряпки на окне и замер.

— Что там? — спросила я.

Он не ответил.

Я подтянулась на руках и посмотрела мимо его плеча.

Внизу, далеко, на изгибе серпантина, шевелился свет. Фары шли снизу вверх, медленно, нащупывая повороты.

Одна пара. За ней, метрах в трехстах, вторая.

Гиоргий шагнул от двери и сказал одно слово. Переводить его было не надо.

Мура встал. Шерсть на загривке поднялась гребнем, он сделал два шага к порогу и зарычал, низко, из живота.

Я стянула с ящика пакет и сунула его под себя, под одеяло, под спину, туда, где буду лежать.

— Дато.

Он не обернулся, он смотрел на фары.

— В горах пропала женщина, — сказала я. — Пусть она пропадет как следует.

Дато опустил тряпку на окне и повернулся ко мне.

— Сорок минут, — сказал он. — Дорога кончается у моста. Дальше они пешком.

Он сказал Гиоргию несколько слов, и Гиоргий поставил кружку на ящик, так и не отпив. Хлеб положил рядом, бережно, корочкой вверх. Дато отодвинул засов на задней двери, той, что вела к загону, и придержал ее.

Гиоргий на пороге обернулся и посмотрел на меня.

— Скажите ему спасибо.

— Не сейчас, — сказал Дато и задвинул щеколду.

Потом подошел, откинул с меня одеяло и оглядел мою ногу так, как смотрят на груз перед тем, как поднять.

— На левую встанешь?

— Встану.

— Ага, врешь.

— Нет, я встану, — сказала я.

Он поднял меня без разговоров, одной рукой под колени, и понес в дальний конец балагана, за дощатую перегородку, где стояли фляги, лежало прошлогоднее сено и висели на гвоздях ремни и какая-то сбруя. Пахло там кислым молоком, пылью и овцой, и запах этот был такой густой и старый, что въелся, наверное, в самый камень. Он посадил меня в угол между стеной и флягами и накинул сверху бурку, тяжелую, как мокрое зимнее пальто.

— Дышать через нее можно?

— Можно. Ее мой дед носил, через нее сорок лет дышали. Ты ноги подожми. Правую не подгибай, вытяни вдоль стены.

Я сделала, как он сказал. Бурка легла на лицо, и мир сделался шерстяным, черным и колючим.

— Дато.

Шаги отходили.

— Ботинки мои.

Шаги остановились. Потом быстро к печке и обратно, и я поняла, что он их унес.

— Что бы ни говорили, не двигайся, — сказал он от перегородки. — Даже если позовут по имени. Особенно если позовут по имени.

— А если сюда заглянут?

— Скажу, что тут сыр. Они поверят, потому что тут сыр.

Мура зарычал и тревожно забегал.

Дато сказал ему что-то по-свански, и рычание оборвалось, как отрезали. Потом стало тихо, и в этой тишине я слышала все сразу: как гудит печка, как капает с крыши в жестянку, как у меня самой стучит в ушах. Пакет с полисом лежал под курткой, на голом животе, и бумага прилипла к коже.

Стукнула дверь, и вошли двое.

Тут началось то, чего я никак не ждала.

Они здоровались минут пять. С гулом, с хлопаньем по спине, с тем особенным мужским рявканьем, которое одинаково звучит на любом языке и означает «сто лет не виделись». Один из них, помоложе, тут же полез к Муре, и Мура, зверь, который в первый день молча решал, пускать ли меня во двор, застучал хвостом по половице, как дурак. Кто-то засмеялся. Кто-то что-то уронил.

Потом старший сказал длинную фразу, будто жаловался, и я услышала: «Тбилиси». Потом еще раз. Потом слово, похожее на «бензин».

Они сели. Дато поставил на стол что-то стеклянное.

Я лежала под буркой и слушала, как в двух метрах от меня трое мужчин пьют чай и разговаривают. Гремели кружки. Стукнул нож. По звуку я поняла, что режут сыр, потому что за эти дни выучила, как звучит его сыр под ножом, глухо и вязко.

Первые минут десять было почти легко.

Потом голос старшего сменился. Не стал громче, наоборот, стал ровнее и суше, и в нем появились паузы там, где раньше их не было.

Дато отвечал коротко. Я успела выучить его «ара», он им отвечал на все, что я предлагала за эти двое суток. Сейчас он сказал его четыре раза подряд.

Младший спросил что-то дважды, одно и то же, и во второй раз с нажимом. Скрипнула скамья. Кто-то встал и пошел по балагану, тяжело, до дальней стены, и остановился так близко к перегородке, что я услышала, как он дышит носом.

Я же перестала дышать вообще.

Он постоял так немного, потом стукнул костяшками по фляге, как стучат по арбузу на рынке, и сказал что-то короткое, и оба засмеялись, а Дато ответил, и по голосу я решила, что разговор про сыр: сколько, когда снял, почему не привез вниз.

Шаги ушли обратно к печке.

Дальше говорил один старший, размеренно, как зачитывают вслух документ. Я лежала и вылавливала из чужой речи то, что могла узнать.

Гиоргий. Два раза Местиа. Потом слово, которое я теперь узнала бы из тысячи.

Стрельцов.

Он произнес его с ударением не туда, и от этого стало только противнее. Потом он сказал: Надежда. И еще раз, медленнее: На-деж-да.

Дато ответил длинно. В первый раз за все дни длинно. Я не поняла ни слова, но услышала главное: он ни разу не поднял голос.

И тогда младший сказал что-то совсем обыденное, между делом, и в балагане стало очень тихо.

Я досчитала до трех.

Потом Дато сказал что-то, чего я не поняла.

Позже я спросила, что было. Он объяснил: младший увидел на полке у печки перчатки. Мои, розовые, идиотские, купленные в Шереметьево за четырнадцать тысяч, которые сушились там с первого вечера и о которых мы оба забыли, потому что они лежали не на полу, а наверху, на виду.

И тут снаружи, еще далеко на тропе, раздался женский голос. Мура рванул к двери и взвизгнул.

Дато сказал что-то, и одно слово я поняла. «Да» — сестра по-грузински. Сестра приехала?

Голос приближался быстро. Женщина кричала что-то радостное на весь склон, и у меня внутри все оборвалось. Мура метался у двери и скулил. Огромный кавказец, который смотрел на людей, как таможенник, сейчас вел себя как щенок.