Дверь распахнулась, и в балаган с порывом ветра влетел этот голос.

Женщина говорила громче, чем трое мужчин вместе взятые, она сначала обняла собаку, потом, судя по звуку, Дато, и что-то у нее упало и покатилось под лавку. Потом она взялась за полицейских. Младшего она, похоже, знала с детства, потому что назвала его каким-то именем, от которого он немедленно начал оправдываться, а старшему сказала что-то такое, отчего оба захохотали, и старший стал отнекиваться, а она уже гремела пакетами, и через минуту на стол легло что-то тяжелое и мягкое, завернутое в полотенце.

Хачапури. Я узнала запах даже через бурку, даже через овчину, даже через сорок минут ужаса. Она приехала среди ночи в горы, и первое, что сделала, это развернула полотенце и решила накормить полицию.

И только потом, когда все уже кончилось, я поняла, как нам повезло. Она вошла в ту самую минуту, когда младший разглядывал на полке мои перчатки. Дато не пришлось ничего придумывать. Придумывать пришлось бы через десять секунд.

Такое везение выпадает раз в жизни, и мы его только что потратили.

Сидели они еще минут двадцать. Она разливала, подкладывала, что-то спрашивала про чью-то мать и получала ответ, и еще раз про чью-то мать, и еще раз получала ответ. Один раз она с ними даже поспорила, и голос у нее взлетел так, что задребезжало стекло в лампе.

Потом старший сказал длинную фразу, в которой было слово «Дато» и слово, похожее на «прости», и голос у него был усталый.

Они ушли.

Внизу завелся мотор, и звук пополз по серпантину вниз, и только тогда я разрешила себе вдохнуть нормально.

И тут же поняла, что рано.

Дато вышел провожать их до тропы. В балагане осталась она.

Мура прошел по половицам, размеренно, до перегородки, лег и привалился спиной к доскам. Я почувствовала спиной, какой он тяжелый.

Пауза.

— Мурико, — позвала она.

Мура не встал. Она сказала ему что-то ласковое, длинное, певучее. Мура упрямо не вставал. Тогда она пошла к нему.

Я успела только вжаться в стену.

Бурку с меня сдернули одним движением, в глаза ударил свет от лампы, и надо мной стояла женщина.

По виду едва ли старше меня. Красная куртка нараспашку, под ней что-то мягкое и явно недешевое, серьги длинные, до плеч, волосы черные и такие густые, что я даже в своем плачевном состоянии успела позавидовать. В одной руке она держала пакет, в другой мою розовую перчатку.

Красивая до неприличия, крупная и в эту секунду совершенно не добрая.

Мы смотрели друг на друга секунды три. Я почему-то выпрямилась, не лежать же под ней.

— Здравствуйте.

— Здравствуйте. — Она повторила это по-русски с таким лицом, будто я выругалась. — Она мне говорит здравствуйте.

Она бросила пакет на пол.

— Ты знаешь, что у него фамилия в отделении лежит? Ты понимаешь вообще, что тут фамилия значит? Тут тебе не Москва. Тут через сорок лет скажут: а, это те Геловани, у которых с русскими неприятности были. Мой дед в этой башне родился. Моя бабушка в этой башне пятерых родила и двоих похоронила, и никто, ни один человек, ни разу не сказал про нас плохого слова. Ни разу за двести лет.

— Извините.

Она отступила на шаг и оглядела меня целиком: ногу, замотанную до ступни, чужую термуху, чужие носки, руки.

На руках взгляд задержался.

— Он из-за тебя человека под статью подвел. Гиоргия. У него детей трое, младшему четыре года.

— Я знаю.

— И сидишь тут под буркой.

— А что мне надо было сделать? Выйти к ним?

— Да! — Она сказала это так, что Мура поднял голову. — Да, выйти! Ты живая, ты целая, у тебя две ноги! Пришла, села, сказала: я тут, ничего не случилось, извините. И все закончилось бы за десять минут.

— Ничего бы не закончилось.

— И почему это?

Я открыла рот и поняла, что не могу вымолвить ни слова.

— Все мне ясно с тобой. — Она подобрала пакет. — Приехали двое, поругались, ты убежала в горы как принцесса, теперь возвращаться стыдно. А мой брат за это будет три года ходить и здороваться первым.

Я сидела в углу на сене, в чужой одежде, с ногой, которая мне уже не принадлежала, и внутри поднималось что-то, чего я не чувствовала уже года три.

— Он оставил меня на седловине, — сказала я.

Она замерла.

— Что?

— Мой муж. Оставил меня наверху в тумане, забрал рюкзак, забрал обе палки и ушел вниз. Он хотел от меня избавиться.

Голос у меня был спокойный, и я слушала его словно со стороны и удивлялась.

— Я двое суток спускалась. Ползла последние часы. Мне не стыдно возвращаться, мне некуда возвращаться. Он сейчас внизу пишет заявление, что вторые сутки ищет жену, и пишет его специально, чтобы бумага была. И если я сегодня выйду и сяду напротив него, он через час объяснит всем, включая вас, что я сумасшедшая и путаю дни.

Я продолжала севшим голосом.

— Я не путаю дни. Я знаю точно, какое сегодня число и сколько сейчас времени.

Женщина медленно поставила пакет обратно на пол.

— Как тебя зовут?

— Надежда.

— Я Тамрико.

Она села передо мной на корточки прямо на пол, в своих городских штанах, на овечью труху, и взяла мою руку.

Я дернулась.

— Тихо.

Она развернула ладонь к лампе и посмотрела на пальцы, содранные до мяса. Потрогала один аккуратно, но я все равно зашипела от колючей боли.

— Это гранит, — сказала она. — Это когда вниз ползут и хватаются.

— Да.

Она отпустила мою руку и вытерла свою о колено, хотя вытирать было нечего.

— Прости, — сказала она.

Дато вошел, когда мы обе сидели на полу и молчали.

Он посмотрел на нас, на сдернутую бурку, на пакеты, на сестру в сене, и я первый раз увидела, как он не знает, что сказать.

Тамрико поднялась первой и начала громкий разговор, из которого я не поняла ни слова и поняла все.

Она говорила быстро, много, руками. Он отвечал по слову. Она пошла на второй круг, громче, и в середине голос у нее сорвался, и она отвернулась и договорила уже в стену. Он сказал что-то очень короткое. Она развернулась и ткнула его пальцем в грудь, и он не отодвинулся.

Потом она вдруг перешла на русский, посреди фразы, как переходят, когда хотят, чтобы услышал третий.

— Четыре года, — сказала она. — Четыре года я его зову. Пасха, Рождество, Ламприоба, у мамы Нико юбилей был, восемьдесят. Восемьдесят, Дато! Все приехали, из Батуми приехали, из Афин приехали. Ты не приехал.

— Тамрико.

— Я про тебя узнаю от чужих людей по телефону в час ночи! Мне звонит жена Зазы и говорит: твой брат в заявлении. Жена Зазы!

Она перевела дыхание и сказала мне, ткнув в него подбородком:

— Он после Нино со всеми так. Не с тобой одной. Со всеми. Рассказывал он тебе о Нино?

— Тамар, не начинай, тут это не к месту, — казалось, каждая мышца Дато напряглась.

— Это я их познакомила, между прочим, — сказала Тамрико.

Она сказала это уже тише и села на скамью.

— Нино была моя подруга, университетская. Моя, не его. Она приехала со мной сюда на два дня, в августе, осталась на две недели, и лазила на нашу башню без страховки, и бабушка кричала, а она только смеялась.

Дато стоял у печки и переставлял кружку.

— Я ее привела в этот дом, — сказала Тамрико. — И я ее из него хоронила.

Печка стрельнула.

— Все, — сказала Тамрико и хлопнула ладонями по коленям. — Это потом. Сейчас дело.

Она пнула носком пакет.

— Одежда твоя где?

— На мне.

— Это его одежда. Твоя где.

— Внизу, все в чемоданах, которые увез муж.

— Деньги у тебя есть?

— С собой нет, наличные он увез, остальное на карте, только я не могу ей пользоваться.

— Почему?

— Потому что я пропала без вести, — сказала я. — Если я сегодня куплю в Местии зубную щетку, завтра он будет знать магазин, час и минуту.