— Так. Стоп. — Голос у него стал внезапно спокойнее. — Ты сейчас успокоилась и села. У тебя истерика от безделья. Ты за три дня не сделала ни одного звонка, ни одной бумажки, ты сидишь в квартире за мои деньги и ешь. Я тебе один раз объясняю. Пока полис у них, мы с тобой оба...

Он осекся.

Я увидела то же, что и он. Тамрико стояла в трех шагах, лицом к воротам, спиной к нему, с рукой в сумке. И рука в сумке не двигалась.

Это длилось секунду, может, полторы. Потом Тамрико снова зашуршала в сумке, слишком старательно.

Он медленно повернул голову и посмотрел на нее в упор, и на дне его лица что-то поднялось и встало.

— Я перезвоню, — сказал он в трубку, не глядя. — Сиди дома.

Опустил телефон и не убрал.

— А вы, оказывается, слушаете, — сказал он ровно.

Тамрико обернулась к нему, сияя.

— Хо? — сказала она.

— Хо, хо, — сказал он. — Замечательно.

Тамрико наконец вытащила руку из сумки и посмотрела в нее.

Ключей в руке не было. Она перевернула сумку набок, порылась еще раз, теперь уже по-настоящему, быстро и зло, и я по одному этому движению поняла все и мысленно застонала.

Ключи остались на почте. На подоконнике, рядом с квитанциями, где она положила их, доставая деньги.

Тамрико выпрямилась, отбросила волосы со лба и застучала кулаком в дверь дома бебо.

— Бебо! Бебо, гаагхе!

Я скатилась с поленницы.

Бежала вдоль стены, согнувшись пополам, придерживая платок, через задний двор, через летнюю кухню, где на плите еще шипело, и влетела в дом с задней стороны в ту секунду, когда с той стороны лязгнул засов. Я успела нырнуть за перегородку, ту дощатую стенку в углу, за которой у бебо стоят сундуки и висят под потолком связки травы, и вжаться в холодный камень.

Отсюда через щель между досками было видно наискось: угол стола, край очага, темный проем входа и полосу дневного света на земляном полу.

Дверь открылась.

Бебо стояла на пороге в черном платке поверх обычного, потому что с утра пришли сказать, что у нижних умерла Дареджан, ее добрая знакомая, и смотрела не на Тамрико, а мимо нее, на человека у ворот.

Тамрико заговорила по-свански, быстро, вполголоса, и я не понимала ни слова, но интонацию понимала прекрасно. Бебо ответила коротко.

Тамрико сказала еще что-то, длиннее, и в конце явно повторила «ара».

И тут он сделал шаг вперед.

— Здравствуйте, — сказал он громко, обращаясь прямо к старухе. — Простите ради бога. Я у вас за столом сидел, помните, на юбилее вашем? Неделю назад. Я тот русский.

Он даже улыбнулся, и голос у него выровнялся, стал теплым и извиняющимся, и я услышала, как он это делает, и восемь лет моей жизни встали у меня поперек горла.

— Я не буду мешать. Мне нужен Давид. Я вчера машину разбил на вашей дороге, мне бы до Зугдиди добраться, я заплачу сколько скажут.

Бебо повернулась к Тамрико.

Тамрико не хотела переводить. Я видела в щель ее спину и видела, как она секунду стоит, не двигаясь. Потом все же сдалась и перевела.

Старуха выслушала и кивнула, что-то тихо сказав.

Тамрико резко повернулась к ней.

— Бебо!

И я за перегородкой, не понимая ни звука, все же поняла главное. Старуха не спрашивала. Старуха распоряжалась.

Тамрико постояла еще секунду. Потом выдохнула, обернулась к воротам, и лицо у нее стало гладким и приветливым.

— Бабушка говорит, — сказала она по-русски, чисто, почти без акцента, — что Дато вернется вечером. Она ждала меня к обеду и до сих пор не ела. Она говорит, нельзя, чтобы человек стоял на дороге голодный. Проходите, пожалуйста.

Он смотрел на Тамрико, и у него дернулся угол рта.

— Так вы все же говорите по-русски.

— Немножко, — сказала Тамрико и открыла калитку шире.

Он вошел, и я услышала его шаги по каменным плитам двора, три ровных и один тяжелый, потом порог, и потом он оказался в полосе света на полу, в четырех метрах от меня.

Снял куртку и остался в свитере, и стало видно, как он держит правую руку. Прижав к боку, локтем внутрь, так держат сломанное ребро.

— У вас очень красиво, — сказал он.

Бебо показала ему на лавку у дальнего конца стола, спиной к окну, лицом к очагу. Он сел. Тамрико прошла мимо него к плите, и я увидела ее лицо в профиль: она уже не улыбалась.

Тамрико сдернула полотенце с кастрюли, и по комнате пошел горячий фасолевый дух с кинзой. Она вытащила из духовки круглый хлеб, отбила с него ладонью муку, положила на доску и накрыла салфеткой. На стол пошли миски одна за другой. Фасоль. Свекла с орехом. Тонко нарезанный сулугуни. Зелень в мокром пучке. Соленый перец в банке. Картошка со шкварками прямо на сковороде, поставленной на деревянный кружок. Потом мацони в глиняной крынке. Потом холодная курица на плоской тарелке.

Он смотрел, как это все появляется, и с каждой миской ему становилось все больше не по себе, и я видела это через щель отчетливо.

— Это все сегодня?

— Сегодня, — сказала Тамрико, не оборачиваясь.

— Она сама готовила?

— Да.

Он с удивлением посмотрел на старуху. Бебо стояла у очага, придерживаясь одной рукой за край, маленькая, сухая, в двух платках, завязанных под подбородком.

Тамрико поставила перед ним тарелку, положила вилку ровно и отошла на два шага.

В чулане за стенкой Мура завозился, встал и прошел по половицам. Я услышала, как он идет сюда, размеренно, как тогда в балагане, и как ложится с той стороны перегородки, привалившись к доскам всей своей тушей. Доски у меня за спиной дрогнули.

Он делал это каждый день. Он всегда знал, где я.

— Пес у вас хороший, — сказал Никита.

— Хороший, любимый, — сказала Тамрико.

Бебо тем временем отошла от очага, прошла вдоль стены к полке, отодвинула сухой рукой два первых ряда банок и сняла ту, что стояла с самого краю. Темного стекла, маленькую, с крышкой, перетянутой тряпицей.

Она поставила ее на стол рядом с бутылкой чачи и стала откручивать крышку, придерживая банку животом, и мед внутри был почти черный и не двинулся, когда она наклонила стекло.

— Бебо, лахвди, — сказала Тамрико, придвинула бабушке стул к торцу, к очагу и осталась стоять, пока та не села.

Бебо отломила от хлеба, положила кусочек на край стола у самой стены, за Дареджан, и только потом кивнула гостю. Он потянулся было к тарелке раньше, поймал себя и опустил руку, а теперь взял вилку и кивнул в ответ, не понимая, чему кивает. Тамрико села последней, с краю, боком, как будто в любой момент собиралась встать.

Никита отломил левой рукой, неловко, придерживая каравай локтем перебинтованной правой, и я увидела через щель, как у него дрогнули пальцы, когда он поднес кусок ко рту. Он не ел со вчерашнего вечера, а может, и дольше, и он старался есть медленно, потому что был воспитанным человеком, но ложка после первого раза уже не останавливалась. Тарелка опустела за минуту.

— Спасибо. Очень вкусно.

Тамрико молча забрала тарелку, наложила снова, поставила перед ним и села обратно, боком, глядя в сторону очага. Она не сказала ни одного лишнего слова с той секунды, как открыла ему калитку, и я ее такой не знала. Тамрико, которая в первый же вечер выпотрошила меня до дна за полчаса, сидела сейчас с прямой спиной и не смотрела на гостя вообще.

Бебо произнесла два слова по-свански, коротко, не поворачивая головы от огня.

Тамрико не двинулась.

Старуха повторила ровно то же самое, тем же голосом, каким на своем юбилее просила подать соль, и на этот раз внучка встала и взяла с торца бутылку. Чачу у них держат в бутылке из-под минералки, заткнутой скрученной газетой, и когда Тамрико вытащила пробку, по комнате пошел тот сухой виноградный дух, от которого у меня всегда щипало в носу. Она налила ему в маленький граненый стакан, до самого края.

— Ой, нет, спасибо, — сказал Никита и улыбнулся своей ровной переговорной улыбкой. — Мне еще идти. И у меня, скорее всего, сотрясение, я вчера головой приложился.