Стропы были затянуты насмерть. Пряжки тугие, пластик мокрый, пальцы у него были мокрые тоже, и первая пряжка выскользнула дважды, прежде чем поддалась. Он выдохнул и заставил себя замедлиться.

Клапан. Под клапаном сетчатый карман: аптечка, зарядка, моток скотча. Он снял на телефон и полез глубже.

Верхний слой был уложен ровно, как в магазине. Спальник в чехле, поверх него аккуратно сложенная флиска, справа гермомешок. Гиоргий снял на телефон. Вынул флиску, положил рядом на сиденье точно так же сложенной.

Документов не было.

Он расстегнул боковой карман на молнии. Внутри лежала книжечка, и сердце у него ударило один раз коротко и сильно, но книжечка была не та. Темно-красная, с двуглавым орлом, но не та. Внутренний. Его, не ее.

Гиоргий сунул паспорт обратно и вытер лоб рукавом.

По крыше барабанил дождь. Лобовое запотевало изнутри, площадь за ним расплывалась в серое пятно, и он не видел ни аптеки, ни людей, вообще ничего.

Стук в стекло.

Он дернулся так, что ударился плечом о поручень. Снаружи стоял парень лет двадцати в мокрой ветровке и махал рукой.

— До Хаиши не едешь?

— Не еду, — сказал Гиоргий по-свански, не открывая двери.

— А кто едет?

— Иди отсюда.

Парень пожал плечами и ушел. Гиоргий проводил его взглядом и понял, что сделал только хуже: теперь один человек в этом городе точно видел, как он сидит в салоне с чужим раскрытым рюкзаком.

Он вытер лобовое рукавом. Аптека была на месте. Серой куртки на площади не было.

Значит, он еще внутри.

Гиоргий полез в основное отделение по локоть, вслепую, вдоль стенки, туда, куда кладут плоское. Пальцы нашли что-то твердое. Он потянул и вытащил прозрачный файл. В файле два паспорта, тоже красные, но явно заграничные, один на другом. И между ними сложенный вчетверо лист бумаги.

Он вытянул файл на свет и в этот момент боковым зрением поймал движение слева. Тень легла на стекло, близко, вплотную.

Дверь поехала в сторону.

Гиоргий не успел ни закрыть рюкзак, ни спрятать руку.

Ведро подставили раньше, чем я поняла, что меня сейчас вырвет.

Кто-то придержал мне лоб ладонью, широкой и сухой, и я согнулась над жестяным краем, и меня выворачивало пустотой, потому что внутри ничего не было. Между спазмами я слышала голос. Он не жалел и не уговаривал, он просто велел дышать носом и не торопиться, и я почему-то слушалась.

Потом отпустило. Я висела над ведром, и с губы тянулась нитка слюны, а сил втянуть ее не было. Мне вытерли рот мокрой тряпкой. Ведро уехало, к губам поднесли кружку.

— Прополощи. Не глотай.

Я прополоскала. Появилась вторая кружка, теплая и приторно сладкая, и я успела сделать два глотка, прежде чем ее забрали.

— Еще.

— Через двадцать минут.

Я откинулась на что-то жесткое и открыла глаза уже осмысленно.

Надо мной был низкий потолок, черный от старого дыма, и балка, и вбитый в балку крюк, и на крюке висела рация. Свет шел снизу и шевелился. Пахло дымом, мокрой шерстью и мной, и запах у меня был такой, что я порадовалась темноте.

Я не помнила, как здесь оказалась. Память выдавала куски вразнобой, и не те, которые были нужны: кухня с окном на реку, две кружки, в одну сахар, в другую нет. Очередь на паспортный контроль, Никита впереди с двумя посадочными в руке, потому что мой он тоже нес сам. Пожилой водитель, который на середине серпантина остановился без просьбы и молча протянул мне бутылку минералки.

Дальше все размывалось.

Человек сидел напротив на низкой скамье, упершись локтями в колени. Рукава закатаны, руки в свете печки казались красными. Лицо серое, борода уже настоящая. Я узнала его раньше, чем вспомнила все остальное.

— Дато, — сказала я.

— Да.

Голос у меня был чужой, сорванный, как у человека, который тридцать лет курит без фильтра.

— Который час?

— Начало пятого.

— Дня?

— Дня.

Он взял с ящика полено и сунул в печку, и я смотрела, как он ждет, пока оно займется, и в этом ожидании провалилась куда-то на секунду или на десять минут.

— Который час? — спросила я.

Он ответил ровно так же, как в первый раз, не подчеркнув ничего.

И вот от этого мне стало нехорошо по-настоящему.

— Я уже спрашивала.

— Спрашивала.

— Сколько раз?

— Четвертый.

Я лежала и пыталась вспомнить хотя бы день недели. Не вспомнила. Попробовала зайти иначе и вспомнить рабочий пароль, который меняла раз в три месяца и набирала не глядя. Пальцы помнили движение, но память не выдавала ни буквы.

— У меня что-то с головой.

— Ты провела почти две ночи на склоне. — Дато вытер руки о полотенце. — Голова догоняет тело часов на шесть. К вечеру перестанешь переспрашивать.

— А если нет?

— Тогда понесу вниз и будем разбираться с врачами.

Я почему-то успокоилась.

— Ты утром шутила, — добавил он.

— Я шутила?

— Сказала, что если я еще раз дам тебе три глотка чая вместо кружки, ты меня засудишь. Даже статью назвала.

— Какую?

— Понятия не имею. Я не запомнил.

Я хотела засмеяться, но под ребрами дернуло так, что вышло что-то среднее между смешком и стоном.

Тело просыпалось медленнее головы и рассказывало вещи одну неприятнее другой. Болело сразу везде, ровно и тупо, как после падения с высоты собственного роста, только всем телом одновременно. Правая нога отзывалась отдельно, тяжело, и была замотана до ступни. Я подняла руку к свету и увидела содранные подушечки пальцев и черноту под ногтями, и вместе с этим вернулось единственное четкое воспоминание за все утро: как ногти уходят в мокрую землю.

И одежда на мне была не моя. Мужская термуха, рукава по кончики пальцев. Шерстяные носки, толстые, вязанные вручную, а под всем этим ничего. Как только я это поняла, я почувствовала, как к лицу приливает кровь.

— Твое сушится. — Дато кивнул на веревку у печки, где висело что-то серое и неузнаваемое. — Оно было мокрое насквозь.

— Ага.

— Надя.

— Что?

— Я это делал сто раз с мужиками вдвое тяжелее тебя. — Он смотрел не на меня, а в огонь. — Если так тебе будет легче: я тогда считал пульс и смотрел на цвет пальцев. Больше ничего.

Я отвернулась к стене и стала разглядывать балаган, потому что разглядывать было легче, чем думать.

Он был маленький, вросший в склон, стены такой толщины, что снаружи доходил только ветер. Буржуйка в углу, труба в отверстии под потолком. Полка с закопченными кастрюлями. Ящик вместо стола. На крюке моток веревки и каска с треснувшим козырьком.

А вплотную к топчану, спиной ко мне, лежала собака и грела, как батарея.

Того самого пса я помнила по двору. В первый день он обнюхал мою сумку, посмотрел мне в глаза и отошел, дав понять, что вопрос о моем допуске пока открыт.

— Как его зовут?

— Мура.

— Мурка?

— Мура. — Дато оглянулся. — На Мурку он не отзывается. Не советую.

Я осторожно положила ладонь на горячую шерсть. Пес приподнял голову, посмотрел на меня одним глазом, вздохнул и уронил морду обратно на лапы.

— Он всю ночь пролежал у твоего бока. Сам придумал.

У меня защипало в глазах. Я моргнула и стала смотреть в потолок, пока не прошло.

Через полчаса Дато налил мне бульон.

Светлый, с разваренным мясом, и от запаха у меня свело челюсти раньше, чем я решила, хочу я есть или нет.

— Я сама.

Дато отдал мне кружку и не стал придерживать снизу. Я взяла ее обеими руками, руки дрогнули, и половина бульона оказалась у меня на груди.

Я замерла.

— Простите, — сказала я, и голос уплыл. — Господи, я вам сейчас все залью, я…

— Надя.

— Я правда не хотела…

Он забрал кружку и вытер мне грудь тряпкой, так же спокойно, как перед этим вытирал ведро.

— Помнишь, что я сказал на подъеме?

Перестань просить прощения за то, что ты живая.

— Помню.