— Он не пьет вино.

— Три стакана выпил, — сказал Дато. — У нас за столом отказаться надо очень постараться.

Она снова усмехнулась, и в этой усмешке было что-то новое, чего он в ней раньше не видел.

— Пусть попробует, — сказала она. — Только скажите ему: если что, пусть бросает и уходит. Мне не нужно, чтобы из-за моего документа сел чужой человек.

— Скажу.

— И, Дато. — Она посмотрела на него. — Даже если не получится, я все равно ничего не забуду.

— Я понял, — сказал он и пошел за курткой.

Снаружи его ударило мокрым ветром в лицо.

Ночь была черная и глухая, дождь шел косой стеной, вершин не было видно вовсе, только чувствовалось, как они стоят вокруг, огромные и равнодушные. Дато отошел к валуну, где рация иногда цеплялась за окно связи, поднял ее над головой и стал ждать.

Он думал о Никите. Двадцать лет у него было одно правило, короткое. В горах человека не бросают. Он держал его, когда падал вертолет, когда группа возвращалась без одного, когда приходилось объяснять чьей-то матери, почему сын остался на склоне. Дато представить себе не мог, что существуют мужчины, которые могут оставить умирать собственную жену.

Рация зашипела.

— Слышу тебя, — сказал напарник.

— Как он?

— Спит. — Голос был усталый, злой. — Наливали до полуночи. Он все порывался ехать, я ему полчаса про камни на серпантине рассказывал. Звонил куда-то, ругался в трубку. Утром хочет в шесть.

— Гиоргий согласился везти?

— Согласился.

— Хорошо. Дай мне его сейчас.

Ждать пришлось минут пять. Потом в динамике завозилось, и раздался знакомый прокуренный голос, ещё сонный.

— Дато.

— Слушай внимательно и не переспрашивай, — сказал Дато. — В его рюкзаке паспорт женщины. Красная обложка, российский, заграничный. Скорее всего вместе с его, в файле или в кармане с молнией, наверху или в клапане. Мне нужно, чтобы утром он оказался у тебя.

Пауза была долгая.

— Ты понимаешь, что говоришь, — сказал наконец Гиоргий. Не вопросом.

— Понимаю.

— Это не пачка сигарет. Это документ. Если он поймает меня за руку, я поеду не в Зугдиди, а в другое место.

— Знаю.

— И ты все равно просишь.

— Прошу.

Дато слышал, как на том конце чиркнула зажигалка, как Гиоргий затянулся. Дождь стучал по капюшону, заглушал половину слов.

— Она жива? — спросил Гиоргий.

— Жива.

— Он ее бросил?

Дато посмотрел в чёрную стену перед собой.

— Он забрал ее палки, — сказал он. — Обе. И ушел вниз мимо Зураба один.

В динамике что-то щелкнуло. Гиоргий выругался, коротко и очень грязно, на своем.

— В шесть, — сказал он потом другим голосом. — Я его повезу.

— Гиоргий.

— Что?

— Если будет хоть один шанс, что он тебя увидит, не лезь. Отступи. Найдем другой способ, слышишь?

— Слышу, — сказал Гиоргий и отключился.

Дато постоял еще под дождем, глядя вниз, туда, где под облаками лежала деревня. Отсюда ее не было видно. Вообще ничего не было видно.

Потом он вернулся в тепло.

Ночь оказалась тяжелее, чем он рассчитывал.

К двум ее начало трясти так, что стучали зубы, а потом вырвало в жестяное ведро, которое он успел подставить. Она извинялась между спазмами, задыхаясь.

— Прекрати извиняться, — сказал он, придерживая ей лоб. — Дыши медленно. Я здесь.

Когда спазм отпустил, он дал ей прополоскать рот и заставил сделать два маленьких глотка теплого чая. Больше не разрешил.

Он менял грелки, поил теплым сладким чаем по три глотка, потому что больше она не удерживала. Проверял пальцы на здоровой ноге, надавливал на ноготь и смотрел, за сколько вернётся цвет. Дважды снимал повязку и трогал лодыжку. Отек стоял на месте, но и не рос, стопа была теплая, пальцы двигались. Значит, кровь идет. Значит, до утра можно ждать.

Дважды она спросила, который час, с интервалом в десять минут, и оба раза выслушала ответ как новость.

Ближе к четырем она уснула по-настоящему, и он смог наконец сесть и вытянуть ноги. И тут же почувствовал, как ее пальцы вцепились ему в запястье.

Она сделала это во сне. Схватила и не отпускала, сжала так, что костяшки побелели, а лицо при этом было совершенно спокойное. Дато осторожно попробовал высвободить руку. Она немедленно застонала, сжала сильнее, и по всему ее телу прошла судорога, будто она снова падала куда-то.

Он оставил руку где была.

И просидел так час с лишним, на низкой неудобной скамье, вывернув плечо, чувствуя, как затекает кисть. Мура подошел, потоптался и лег вплотную к ее боку, спиной, всей своей мохнатой тушей, и вздохнул с таким видом, будто это он тут все придумал. Собака сообразила раньше хозяина: телу нужно тепло, а тепла у него было много.

Дато смотрел в огонь и думал очень нехорошие вещи о человеке, который спал сейчас внизу, в сухой постели, в его собственном доме.

В Местии в шесть утра было еще темно.

Гиоргий подогнал микроавтобус к воротам гостевого дома и не стал сигналить. Заглушил мотор, опустил стекло на палец, закурил и приготовился ждать, как ждал всегда, потому что туристы никогда не выходят вовремя.

Русский вышел ровно в шесть.

Он был выбрит. Это Гиоргий отметил первым делом, потому что в пять утра в горах не бреется никто, а этот побрился. Куртка застегнута до горла, капюшон убран, ботинки вытерты.

— Доброе утро, — сказал он по-русски, вежливо. — Дорогу открыли?

— Открыли. Камни убрали в четыре.

— Отлично.

Он поставил рюкзак у задней двери и обошел машину кругом, проверяя колеса. Потом вернулся и начал грузиться, и вот тут Гиоргий увидел то, ради чего стоило смотреть внимательно.

Русский паковался слоями.

Не бросил рюкзак в салон, как делают все. Сначала уложил его на пол ровно, клапаном вверх. Проверил боковые карманы, каждый, по очереди, слева направо. Затянул компрессионные стропы с обеих сторон, подергал, проверил. Хлопнул себя по нагрудному карману куртки, потом расстегнул молнию, заглянул внутрь и хлопнул ещё раз.

Гиоргий отвернулся к лобовому стеклу.

Он вспомнил, как этот человек первый раз садился к нему в машину в Кутаиси, четыре дня назад. Как раскладывал вещи, как проверял ремни. Как жена его тогда сидела сзади, у окна, и молчала всю дорогу, и один раз попросила остановиться, а он сказал: потерпи, мы по графику.

— Поехали, — сказал русский, забираясь на переднее сиденье.

Гиоргий завел мотор.

Они выехали со двора, свернули вниз по улице, мимо темных заборов и мокрых башен, и Гиоргий, глядя на дорогу, сказал буднично:

— До Кутаиси наличными. Карту не беру.

Русский повернул голову.

— В смысле?

— Терминала нет. — Гиоргий пожал плечами. — Сломался недавно, новый пока не привезли.

— Я вам переведу на карту.

— У меня нет карты.

Это была ложь, и очень простая, и Гиоргий сказал ее, не моргнув, потому что говорил такое туристам лет пятнадцать по совсем другим поводам.

Русский помолчал. Потом достал бумажник, раскрыл, посмотрел внутрь.

— Сколько?

Гиоргий назвал сумму. Совершенно адекватную за пять часов по горной дороге, плюс немного за ранний выезд. И ровно такую, какой у человека не окажется в кармане после четырех дней в деревне, где расплачиваться было особо негде.

— У меня столько нет, — сказал русский.

— Банкомат в центре. Возле аптеки. — Гиоргий кивнул вперед. — Работает.

Он свернул на площадь и остановился так, чтобы аптека была видна, а машина стояла за поворотом, в тени старой стены, боком к улице.

— Четыре минуты, — сказал Гиоргий и потянулся за сигаретой. — Я покурю.

Дверь хлопнула.

Гиоргий досчитал до десяти, глядя, как серая спина уходит через площадь.

Потом перелез назад.

Первое, что он сделал, это достал телефон и сфотографировал рюкзак так, как тот лежал. Клапан, стропы, положение карабина на боковой петле. Он не считал себя умным человеком, но он двадцать лет возил чужие вещи и знал одно: люди не помнят, что у них внутри, зато отлично помнят, как оно выглядело снаружи.