Теннис мне нравился. Мне вообще нравилось то, что подразумевало хороший ресторан после, удобную одежду, душ с горячей водой и мягкую кровать в конце дня. Я никогда не была авантюристкой в этом смысле. Комфорт не казался мне слабостью, скорее разумным выбором взрослого человека, который достаточно наработался, чтобы заслужить нормальные условия для отдыха.

Никита был другим.

Его настоящей страстью был треккинг.

Горы появились в его жизни задолго до меня, еще со студенчества, когда он с компанией друзей впервые поднялся на Эльбрус и, по его собственным словам, "что-то в голове щелкнуло". С тех пор горы стали для него почти религией. Каждый отпуск, каждые длинные выходные он старался выбраться куда-то, где можно было идти по тропе с рюкзаком за плечами, дышать разреженным воздухом и фотографировать рассветы на высоте трех тысяч метров.

Я честно пыталась разделить эту страсть. В первый год брака даже согласилась на трехдневный поход в Архызе, который запомнила в основном по мозолям, искусанным комарами лодыжкам и ночи в палатке, где я не сомкнула глаз, прислушиваясь к каждому шороху снаружи.

Никите, конечно, очень понравилось. Он сиял, рассказывал друзьям, какая я молодец, что справилась, что не ныла. На самом деле я ныла внутри себя каждую минуту того похода, просто старательно улыбалась снаружи, потому что видела, как он счастлив, и не хотела портить ему удовольствие.

С тех пор горы остались исключительно его территорией. Раз в несколько месяцев он уезжал с друзьями куда-нибудь в Кавказские горы или на Алтай, возвращался обветренный, довольный, с сотнями фотографий горных вершин, на которые я честно пыталась смотреть с интересом.

Я никогда не запрещала и не ревновала. Просто это был его мир, в который я не вписывалась, и долгое время меня это устраивало. У каждого может быть что-то свое.

Но в последние месяцы, наблюдая, как муж все больше уходит в свой телефон, в свою работу, в какое-то внутреннее пространство, куда я не могла попасть, я начала думать, что дело именно в этом. Слишком много раздельного. Слишком мало общего.

Может быть, если я наконец разделю с ним то, что он любит по-настоящему, не для галочки, не на три дня в Архызе, а серьезно, с открытым сердцем, что-то между нами снова оживет.

Эта мысль казалась мне спасительной. Я цеплялась за нее, как утопающий за обломок корабля, хотя сама себе не признавалась, что чувствую себя именно так. Утопающей.

В пятницу вечером Никита пришел домой раньше обычного, с пакетом из нашего любимого грузинского ресторана и бутылкой вина.

— У нас что, повод? — спросила я, удивленно разглядывая хачапури, которые он выкладывал на тарелки.

— Можно сказать и так.

Он разлил вино, сел напротив меня за кухонный стол и посмотрел на меня с выражением, которое я очень любила. Чуть лукавым, чуть мальчишеским, как будто он приготовил сюрприз и едва сдерживается, чтобы не выпалить его раньше времени.

— Я тут подумал, — начал он, крутя бокал в руке, — ты ведь хотела, чтобы мы куда-то съездили вместе. Не как обычно, по отдельности, а вместе.

Сердце у меня екнуло. Именно об этом я и думала последние недели, и вот он сам, без подсказок, заговорил о том же.

— Хотела, — осторожно ответила я. — Очень хотела.

— Я подумал про Грузию.

Он сказал это так, будто это было совершенно естественное продолжение разговора, и в какой-то степени так и было. Грузия была идеальным компромиссом. Тбилиси с его винными подвалами и теплым хлебом, рестораны на крышах, узкие улочки старого города. Все, что я любила.

И горы. Сванетия, про которую он рассказывал с горящими глазами уже не первый год, мечтая туда добраться. Древние каменные башни, зеленые долины, заснеженные вершины Кавказа. Все, что любил он.

— Несколько дней в Тбилиси, чтобы ты тоже получила удовольствие, — продолжал Никита, явно довольный собственным планом. — А потом, если захочешь, поднимемся в горы. Не на неделю, ничего экстремального. Простой маршрут, два-три дня, я уже все продумал. Есть гостевой дом в Сванетии, очень хорошие отзывы, можно остановиться там на пару ночей перед треком и после.

Я смотрела на мужа и чувствовала, как внутри разливается тепло, давно забытое, похожее на то, что было в первые годы наших отношений, когда он удивлял меня спонтанными планами просто потому, что хотел сделать мне приятно.

— Ты серьезно это спланировал? — спросила я, и голос предательски дрогнул.

— Серьезно. — Он накрыл мою руку своей, и я почувствовала, какая теплая у него ладонь, как будто это могло что-то доказать. — Слушай, я понимаю, что горы не совсем твое. Честно. Но мне правда хочется, чтобы ты увидела это вместе со мной хотя бы раз.

В этот момент мне казалось, что вселенная наконец услышала мои тихие молитвы последних месяцев. Вот оно, общее дело, которое нам было нужно. Вот шанс снова стать той парой, которая смеется вместе, удивляет друг друга, ловит кайф от простых вещей.

Я не стала вспоминать про мозоли и бессонную ночь в Архызе. Не стала думать, что три года назад, услышав похожее предложение, я нашла бы тысячу причин отказаться, мягко перевести разговор на что-то более комфортное вроде винного тура или отеля у моря.

Сейчас я думала только об одном. Если поездка в горы вернет мне прежнего Никиту, того, который смотрел на меня вот так, с этим теплым лукавым прищуром, я готова была идти куда угодно. Хоть на саму вершину Эльбруса.

— Хорошо, — сказала я. — Едем в Грузию.

Никита улыбнулся, по-настоящему, широко, так, как не улыбался уже давно, и в эту секунду все мои сомнения последних месяцев показались просто усталостью. Просто издержками взрослой жизни, которые легко исправить, если приложить немного усилий.

Мы чокнулись бокалами, и где-то на фоне у него на телефоне, лежащем экраном вниз на столе, тихо вибрировало уведомление. Он скользнул по нему взглядом, едва заметно, почти неосознанно, но руку с моей не убрал.

Я не придала этому значения. Тогда мне это казалось мелочью, не стоящей даже секунды раздумий.

Потом я буду вспоминать этот вечер очень часто. Тарелку с остывающими хачапури. Вино, которое мы так и не допили. Тихую вибрацию телефона на столе.

И свою собственную улыбку, абсолютно счастливую, абсолютно не подозревающую, что счастье это уже давно треснуло где-то изнутри, просто я не умела или не хотела видеть трещину, потому что слишком сильно хотела верить, что у меня все хорошо.

Следующие две недели прошли в приятной суете сборов.

Я купила новую куртку, ярко-красную, на флисовой подкладке, в которой, как уверял продавец в магазине, можно было выжить хоть на Северном полюсе. Куртка была красивой и совершенно неподходящей для гор, но я об этом, конечно, не знала, а если бы и знала, выбрала бы все равно ее, потому что в ней я нравилась себе в зеркале.

Никита деловито составлял список снаряжения, проверял прогноз погоды на ближайший месяц, переписывался с владельцем гостевого дома в Сванетии, человеком с грузинским именем, которое я не запомнила с первого раза.

Он стал мягче в эти дни. Чаще обнимал меня просто так, без повода. Один раз даже сделал мне сюрприз, забронировав столик в нашем любимом ресторане, где мы познакомились с друзьями семь лет назад, и весь вечер рассказывал про маршрут с таким воодушевлением, что я невольно заразилась его энтузиазмом.

— Знаешь, что самое крутое в горах? — спросил он, разрезая стейк. — Там все становится простым. Не нужно думать ни о чем, кроме следующего шага. Город забирает у нас слишком много мыслей, слишком много шума. А там только ты, тропа и небо.

Я кивала, хотя мысль о том, чтобы остаться наедине с собой без связи и горячего душа, пугала меня немного больше, чем я готова была признать вслух.

Но я смотрела на мужа, на то, как загорались его глаза, когда он говорил о горах, и думала, что хочу увидеть этот свет своими глазами. Хочу понять, что он чувствует там, наверху, хочу разделить с ним хотя бы часть этого мира, который раньше казался мне совершенно чужим.