Руки меня не слушались. Большие пальцы на руках замерзли так, что я их совсем не чувствовала.

Лучше бы я не чувствовала ног. Правую ногу — ту, что стреляла болью так, что когда я закрывала глаза, темнота в глазницах окрашивалась оранжевым и красным.

Казалось, я уже вечность сидела в этом полуболоте, не в силах сопротивляться. Могла бы идти дальше — если бы была сильнее. Если бы отчаяние и паника не сдавливали горло, если бы во мне оставалось хоть что-то, с чем стоит бороться. Плохо, что сейчас не зима. Умирать я буду долго.

Неожиданно для себя я засмеялась.

Сначала тихо — почти беззвучно, только плечи тряслись. Потом громче. Потом захлебнулась, закашлялась, и все равно продолжала — в надежде, что этот безумный смех разорвет мои легкие и покончит с этим быстрее.

Мне было смешно.

Смешно, что я считала себя счастливо замужем за лучшим в мире мужчиной. Что доверяла ему. Что нас обоих считала одним целым — будто мы не два отдельных человека, а что-то неделимое, что невозможно разрубить.

Когда в интернете попадались истории о мужской жестокости, подлости, о женщинах, которых бросали в самый страшный момент, — я втайне радовалась. Мой Никита не такой. Он бы так никогда.

Он сильный. Верный. Защитит ценой собственной жизни, если потребуется.

Я снова залилась смехом. Слезы текли в уши, трава под щекой была ледяной и мокрой, небо надо мной — серым, почти белым, таким равнодушным, что от этого становилось даже легче. Небу было все равно. Горам — тоже. Только я почему-то все еще цеплялась.

Господи, какая же я дура.

Смех кончился так же внезапно, как начался.

Осталась тишина. Настоящая горная тишина — не пустая, а густая, живая, наполненная ветром и далеким шумом воды где-то внизу. Я закрыла глаза и подумала, что, наверное, это и есть последнее, что я слышу. Ветер. Вода. И мое собственное дыхание — хриплое, мелкое, как у старой собаки.

Я не услышала его сразу.

Сначала решила, что почудилось. Мозг умирающего человека — он ведь так работает, я где-то читала. Начинает подкидывать утешительные галлюцинации. Голоса. Свет. Что-то похожее на надежду.

Но звук повторился.

Резкий. Пронзительный. Один длинный свист — и два коротких. Потом снова.

Поисковый свисток.

Я знала этот звук — не потому что бывала в горах, а потому что Никита однажды показывал мне видео, как работают спасатели. Вот так они дают знать, что живы. Вот так отвечают, когда находят. Он объяснял это с таким увлечением, будто это было самое важное в мире. Я тогда слушала его вполуха, довольно потягивая кофе, который он мне сделал. С двумя ложками сахара, как я люблю.

Иронично, но сейчас этот свист действительно стал самым важным в мире.

Я открыла рот. Легкие были готовы — закричать, заорать, издать хоть какой-нибудь звук, лишь бы меня услышали.

Кричать я не стала.

Потому что в ту же секунду, как обрадовалась, — что-то внутри прояснилось и жестко меня резануло холодом. Я словно протрезвела.

Кто это?

Никита знал, где я примерно. Никита знал этот маршрут.

Он мог вернуться. Собственный муж мог вернуться, чтобы меня добить.

Я вжалась в землю, стараясь не дышать. Сердце билось где-то в горле.

Свисток раздался снова — ближе.

И твердый мужской голос прокричал:

— Надежда!

Надежда… Надежда умирает последней.

Будильник зазвонил в семь утра, и я, как обычно, успела выключить его раньше, чем он разбудит Никиту.

Это была наша маленькая традиция, о которой он даже не знал. Я просыпалась первой, тихо выскальзывала из-под одеяла, заваривала кофе и стояла у окна, пока квартира медленно наполнялась запахом зерна. Десять минут тишины перед тем, как начнется день. Мой личный ритуал.

Кухня у нас была светлая, с большим окном на Москву-реку. Мы купили эту квартиру три года назад, когда Никита получил повышение, и я до сих пор иногда замирала у плиты, разглядывая город внизу, и думала: вот она, моя жизнь. Та самая, о которой мечтаешь в двадцать пять и не до конца веришь, что получится.

Получилось.

Хороший муж. Хорошая работа. Квартира с видом. Подруги, которые завидовали по-доброму, без яда, искренне радуясь за меня, когда я выкладывала фото с очередного отпуска или просто с воскресного завтрака, где Никита в мятой футболке смешно щурится на солнце.

Я налила кофе в его кружку, добавила одну ложку сахара, как он любит, и пошла будить мужа поцелуем в висок.

— М-м, — он не открыл глаза, но рука сама нашла мою талию и притянула ближе. — Еще пять минут.

— У тебя совещание в девять.

— У меня жена, которая слишком хорошо меня знает.

Он все-таки открыл глаза, и в это утро, как и в сотни других, я подумала, что мне повезло. Просто очень сильно повезло.

Никита Стрельцов был мужчиной моей мечты, которого мне, видимо, послал Бог за все мои прежние неудачи в любви. Высокий, подтянутый, с аккуратной щетиной, которую он отрастил два года назад и которая ему невероятно шла. Финансовый директор крупной строительной компании. Умный, ироничный, внимательный, по крайней мере раньше внимательный настолько, что помнил, какой кофе я пью в каждой кофейне города, а я беру везде разный.

Мы познакомились семь лет назад на свадьбе общих друзей, и я влюбилась в него за один танец. Просто влюбилась, без объяснений и логики, как влюбляются только в двадцать пять лет, когда еще веришь, что любовь и есть самое важное в жизни решение.

Через два года поженились. Еще через год купили квартиру. Жизнь шла по плану, который мы даже никогда не проговаривали вслух, он просто складывался сам собой, естественно, как будто иначе и быть не могло.

И вот уже пять лет мы вместе, и я по-прежнему просыпаюсь раньше будильника, чтобы успеть налить ему кофе.

Работала я в маркетинговом агентстве, вела крупных клиентов, и мой день обычно начинался с планерки, а заканчивался где-то в восьмом часу, когда уже темнело и я ехала домой в метро, листая ленту и думая, что приготовить на ужин.

В тот четверг я вышла с работы чуть раньше обычного. Хотелось успеть в спортзал, хотя бы на полчаса, хотя бы для галочки. Последние месяцы я ловила себя на странном, неприятном чувстве, которое не могла толком назвать.

Легкое ощущение, что что-то едва заметно изменилось.

Никита стал чаще задерживаться на работе. Чаще брал телефон с собой даже в душ, что раньше казалось ему диким и о чем он сам шутил, говорил, мол, телефон в ванной это первый признак того, что человек перестал жить настоящим. Стал отвечать короче на мои сообщения. Раньше писал целые абзацы про свой день, про дебила генерального, про то, как сосед опять не выключил свет на лестничной клетке. Теперь чаще присылал просто эмодзи или одно слово.

Я говорила себе, что это нормально. Пять лет брака, оба загружены работой, у каждого свой ритм, своя усталость. Романтика первых лет неизбежно превращается во что-то более спокойное, более бытовое. Так ведь у всех. Так пишут даже психологи в статьях, которые я читала по вечерам, пытаясь успокоить себя цифрами и чужими историями.

Просто нам нужно больше времени вместе. Настоящего времени, не того, когда мы сидим рядом на диване, каждый со своим телефоном, и думаем, что это и есть близость.

Эта мысль крутилась у меня в голове уже несколько недель, набирая обороты, как снежный ком. Нам нужно общее дело. Хобби, которое будет принадлежать только нам двоим, без коллег, без подруг, без телефонов.

Я даже начала присматриваться. Гуглила парные танцы, читала про кулинарные мастер-классы для пар, один раз даже зашла на сайт теннисного клуба рядом с домом и долго листала расписание корта, представляя, как мы вдвоем в белой форме смеемся над неудачными подачами.