Я села напротив.

Она встала, дошла до буфета, достала бутылку чачи и два стакана, потом посмотрела на стаканы, убрала один и поставила обратно два. Налила себе на два пальца, выпила, дернула подбородком.

— Он мне никогда ничего не запрещал, — сказала она. — За всю жизнь ни разу.

Она села. Провела ладонью по столу, стирая муку в горсть.

— А сегодня выдумал мне запрещать.

— Из-за меня?

— Из-за себя. — Она подняла на меня глаза, и они были красные. — Надя, я тебе сейчас скажу, а ты сиди и не перебивай, потому что второй раз я это говорить не буду. У меня на это сил не хватит.

В дверях стукнуло.

Дато стоял на пороге, в куртке, с фонарем в руке, и смотрел на нас. На сестру, потом на бутылку, потом на меня. Тамрико не встала и не убрала руки со стола. Она смотрела на него снизу вверх, и я никогда не видела на женском лице такого спокойного, ровного упрямства, и это было его лицо, только женское.

Они не сказали друг другу ни слова.

Он повернулся и вышел, и хлопнула наружная дверь, и через минуту во дворе завелась машина и ушла вниз.

— Вот, — сказала Тамрико и снова налила. — Теперь он поедет к Зурабу и будет там до двух ночи пить чай и молчать, и Зураб будет молчать вместе с ним, и они себе прекрасно проведут вечер.

— Тамрико, что происходит?

— Он его убьет, — сказала она.

Печка щелкнула. За окном шел ветер, и в стекле подрагивало отражение лампочки.

— Он не за квартиру твою воюет, — сказала она. — Ты, милая, извини, но твоя квартира ему как мне трактор. Он ему бумажку послал, расписочку, шесть месяцев эти твои, я все слушала и все понимала, я не дура. И знаешь, что я поняла? Что все это нужно только для одного: чтобы твой муж сам, своими ногами, по своей воле приехал сюда.

Я хотела что-то сказать и не смогла.

— В горах, — сказала она, — человек может упасть. Может замерзнуть, может пойти не туда, может уехать на машине и не доехать, потому что дорога на Местию местами такая, что я там глаза закрываю и молюсь вслух. Каждый год кто-нибудь. И никто ничему не удивится.

— Его же посадят.

Тамрико засмеялась. Коротко, некрасиво, и тут же прижала ко рту костяшки пальцев.

— Кого посадят? Дато?

— Тамрико, это убийство.

— Милая моя, — сказала она, и вот тут ей стало по-настоящему не смешно. — Ты два месяца живешь в его доме и думаешь, что он проводник, который картошку копает. Ты видела, как с ним в Местии здороваются? Ты видела, как Зураб, начальник, погоны, тридцать лет службы, ему первый руку подает и стоит, пока тот сядет?

Я молчала.

— Пять лет назад одного моего олуха взяли на таможне с чужим товаром. — Она вертела пустой стакан. — Дурак тот был, царствие ему небесное, дурак и есть. Я приехала сюда ночью, ревела на этом самом полу. Дато меня выслушал, вышел во двор, кому-то позвонил, вернулся и сказал: иди спать. Через четыре дня моего дурака отпустили. Ни адвоката, ни суда, ни копейки я не заплатила. И знаешь, что самое интересное?

— Что?

— Я до сих пор не знаю, кому он звонил, — сказала Тамрико. — Я его не спрашивала. И никогда не спрошу. И иногда мне кажется, что я вообще не хочу этого знать, потому что я его в этом качестве не выдержу.

Она встала, зачем-то передвинула сковороду на плите и осталась стоять к ней спиной.

— Его не посадят, Надя, — сказала она. — Вот чего ты не понимаешь. Я не боюсь, что его посадят. Я боюсь ровно наоборот. Он это сделает, и ничего ему за это не будет, и он вернется домой, и сядет вот на этот стул, и попросит есть. И будет жить дальше. Двадцать лет, тридцать. С этим внутри.

— Он не такой.

— Он именно такой, — сказала она. — Я его с пеленок знаю.

Она обернулась. Лицо у нее было мокрое, и она вытирала его тыльной стороной ладони, в муке, и размазывала муку по щекам, и не замечала.

— Когда Нино разбилась, — сказала она, — он девять дней ничего не говорил. Вообще. Ни слова. Все думали, он с ума сойдет. А потом вдруг собрался и уехал в Тбилиси, и его не было три недели. Что он делал там, я не знаю, и знать не хочу и страшно, что я это узнаю когда-нибудь.

У меня стало холодно в животе.

— Тамрико. Он что...

— Я. Не. Спрашивала, — сказала она раздельно. — Я тебе это говорю не для того, чтобы ты моего брата боялась. Ты его не бойся, он тебе волоса не тронет, он за тебя из этой кухни живым не выйдет, если надо будет. Я тебе это говорю, чтобы ты поняла одну вещь.

Она села обратно и взяла меня за руку. Ладонь у нее была теплая, в тесте.

— Если он решил, он не отступит, — сказала она. — Никогда. Ни за что. Ему хоть в лицо скажи, хоть в ноги упади, хоть мать приведи. Он лучше умрет. У нас в роду все такие были, у нас в роду до старости мало кто доживал, и я не шучу, спроси на кладбище.

— Значит, его нельзя остановить.

— Нельзя.

— Тогда зачем ты мне все это рассказала?

Тамрико долго на меня смотрела.

— Затем, — сказала она, — что его нельзя остановить, но его можно попросить.

Я вырвала руку и встала. Прошла до окна, обратно, снова до окна, и это было глупо и никуда меня не привело.

— Я не имею права, — сказала я. — Я тут никто, он меня не послушает.

— Может, и не послушает. — Она пожала плечами и вдруг стала совершенно деловая, как будто мы обсуждали, чем красить корни. — Но ты хотя бы попробуешь, и я буду знать, что все, что можно было, сделали. Мне с этим потом жить, Надя. Мне ему в глаза смотреть на Пасху, мне его отмаливать. Я человек верующий.

Она встала, шлепнула на сковороду новый чвиштари, и он зашипел, и по кухне пошел нормальный, живой, домашний запах, и от этого мне почему-то стало совсем невыносимо.

— И еще, — сказала она, не оборачиваясь. — Я тебе главного не сказала.

— Что.

— Твой муж едет не один.

Она повернула чвиштари лопаткой.

— Мой брат думает, что он умнее всех. Он всю эту комбинацию сложил на человека, которого знает по бумажкам. А тот везет с собой второго, и мы не знаем, кто это. — Она посмотрела на меня через плечо. — Вот чего я на самом деле боюсь, милая. Не того, что Дато его убьет. Того, что он не успеет.

Машина вернулась в двенадцатом часу.

Я слышала, как она встала во дворе, как хлопнула дверца, как Мура застучал хвостом по крыльцу. Тамрико к тому времени ушла к себе, оставив на столе накрытую полотенцем тарелку, и в доме было тихо.

Я вышла на крыльцо в его свитере, накинув куртку сверху.

Дато стоял у машины и не шел в дом. Просто стоял, положив руку на крыло, и смотрел вверх, туда, куда смотрел вчера, и снег на хребте в темноте был виден отдельно от неба, светлой полосой.

— Холодно, — сказал он, не оборачиваясь. — Иди в дом.

Я стояла в полуметре и смотрела на его профиль, на скулу, на упрямую линию рта, и понимала, что сейчас скажу это и обратно не заберу.

Но тут наверху распахнулось окно.

— Надя! И ты мне это «я тут никто» брось! Я сорок лет этого осла знаю. Если он сейчас кого-нибудь и услышит, то только тебя.

Окно наверху захлопнулось так, что у соседей внизу отозвалась собака.

Дато не пошевелился. Он стоял, положив ладонь на крыло машины, и смотрел вверх, туда, где снег на хребте лежал отдельной светлой полосой, будто его выложили там нарочно. Двигатель еще потрескивал, остывая. От капота тянуло теплом, и я подошла на этот запах, как подходят к печке, а не к человеку.

— Она тебе наговорила ерунды, — сказал он.

— Наговорила.

— И ты поверила.

— Я два месяца живу в твоем доме, — сказала я. — Я поверила еще до того, как она мне что-то сказала.

Он повернул голову. В темноте лица почти не было, только линия скулы и блеск глаза, и я вдруг поняла, что за все эти недели ни разу не видела его испуганным, растерянным или хотя бы уставшим до дна. Он всегда был ровно на такой глубине, куда меня не пускали.

— Не делай этого, — сказала я.

Он молчал.

— Не делай глупостей, я сама разберусь… — Я запнулась. — Не убивай его.