— Ты знаешь, что я понял? — сказал он.

— Что?

— Что я знал, что так будет. С самого начала знал. Что ты найдешь способ сорвать поездку.

— Я не срываю поездку. Мы сбились с тропы, погода ухудшилась, я говорю, что нам нужно принять другое решение.

— Конечно. Всегда есть причина. В Архызе тоже была причина. И в Казбеги, когда я звал тебя три года назад, тоже была причина. Всегда найдется что-то: то слишком холодно, то слишком высоко, то слишком далеко, то ноги болят.

— Никита, это разные ситуации.

— Это одна и та же ситуация. Ты соглашаешься, пока легко, и отказываешься, как только становится чуть труднее.

Ветер ударил в бок, острый и мокрый, трава вокруг зашелестела. Я зажмурилась, подождала, пока порыв пройдет.

— Я иду с тобой шесть часов, — сказала я. — Шесть часов по сложному маршруту без нормального снаряжения. Это не "пока легко".

— Это называется нормальная прогулка для подготовленного человека.

— Я не подготовленный человек. Я маркетолог из Москвы. Ты это знал, когда предлагал поездку.

— Вот именно. — Он усмехнулся, и в этой усмешке не было ничего теплого. — Маркетолог из Москвы. Которая пошла в горы, потому что решила, что это поможет нашему браку. Вот что ты сделала, Надя. Ты пошла решать проблему нашего брака в горы. Это нормально, по-твоему?

— Никита. Стоп. — Я почувствовала, как внутри что-то натягивается. — Мы сейчас с тобой разговариваем о браке на склоне, в тумане, не зная точно, где находимся. Ты не думаешь, что сейчас не самый лучший момент?

— А когда лучший? Дома ты не хочешь разговаривать. На ужине не хочешь. В машине не хочешь. Когда?

— Я всегда хочу разговаривать. Это ты уходишь.

— Я ухожу, потому что разговор идет по одному кругу. Ты недовольна, я должен это исправить, я исправляю, ты недовольна снова. Это называется не разговор. Это называется предъявление претензий.

Я едва не захлебнулась от нахлынувшего раздражения. Он делал это всегда — сдвигал тему так плавно, что ты оглядывалась и не понимала, как оказалась уже не на той почве. Мы начали с тропы и карты. Теперь я почему-то оправдываюсь за то, что недовольна браком.

— Слушай меня, — сказала я. — Слышишь меня вообще?

— Слышу.

— Мне страшно. Мне страшно, и мне холодно, и я прошу тебя рассмотреть вариант возвращения вниз. Просто рассмотреть.

Он молчал.

— Ты слышишь меня? — повторила я.

— Слышу, — сказал он. — И знаешь что? Мне тоже страшно. Мне уже давно страшно.

Это меня остановило.

— И чего же ты боишься? — спросила я тихо.

Он смотрел куда-то мимо меня, в сторону, туда, где туман слоился над склоном. Долго молчал. Потом сказал:

— Смотреть, как ты разваливаешься. Жить рядом с этим. Вот чего.

— Я не разваливаюсь.

— Надя.

— Скажи прямо. Скажи, что именно ты имеешь в виду.

— Ты сама знаешь.

— Нет. Скажи.

Никита смотрел на меня. В тумане, на мокром склоне, с каплями дождя на бороде.

— Ты всегда так, — сказал он, и голос стал тихим, почти спокойным, и именно это было страшно. Тихий Никита был страшнее громкого. — Сначала не справляешься, потом все вокруг виноваты, что не помогли правильно. Я не так поддержал. Я не то говорил. Я не там был. Ты не думала, что, может быть, дело не в том, как я поддерживал?

— А в чем?

Он замолчал.

Ветер стих на секунду, и в этой секунде была полная тишина, только далекий ручей внизу.

— Даже ребенка ты удержать не смогла, — сказал он.

Я не помню точно, что произошло с моим телом в следующие несколько секунд. Помню только, что перестала слышать ветер, хотя он никуда не делся, я видела, как шевелится мокрая трава. Голос Никиты стал далеким, как будто он говорил из другой комнаты, хотя стоял в двух метрах. Пальцы, которые до этого просто мерзли, теперь перестали существовать как часть меня.

Я смотрела на него.

В тумане его лицо было привычным, родным даже.

— Надь, — сказал он через секунду. Тон сменился, стал немного мягче. — Я погорячился.

Я не ответила.

— Это было лишнее, ладно. Я не хотел.

Я смотрела на него и думала: хотел. Не в смысле, что планировал заранее. В смысле, что слово нашлось слишком быстро. Слова так быстро не находятся, если они не лежат где-то наготове.

— Надя. Ты слышишь меня?

— Слышу, — сказала я. Голос вышел ровным. Я не знала, как.

— Давай сейчас просто найдем тропу и—

— Не трогай меня.

Он поднял руки. Сделал шаг назад.

— Хорошо. Хорошо.

Мы стояли. Туман тек между нами, медленный и равнодушный. Где-то сверху по склону камень тронулся и покатился — сам по себе, без причины, просто гора жила своей жизнью, и ей было все равно, что здесь происходит.

— Мне нужно найти связь, — сказал Никита наконец. Голос деловой, практичный. Он умел вот так: сказать что-то страшное и через минуту переключиться на логистику, как будто между этими двумя вещами нет ничего. — Здесь не берет, но если подняться выше, метров двести, там скальный выход. С него обычно ловит.

Я молчала.

— Я быстро. Двадцать минут туда-обратно, позвоню Дато, объясню ситуацию, он поднимется нам навстречу с кем-нибудь.

— Я иду с тобой.

— Ты не дойдешь.

— Дойду.

— Надя. — Он посмотрел на меня, и в этом взгляде было что-то, что я попыталась прочитать и не смогла. — Ты замерзла. У тебя нога подворачивается на каждом третьем шаге, я вижу. Ты не дойдешь до скального выхода в таком состоянии. Встань здесь, подожди. Я вернусь, мы вместе спустимся.

Я стояла и слушала, и какая-то часть меня проверяла его слова на логику, потому что мозг продолжал работать даже тогда, когда остальное уже нет.

— Оставь мне пауэрбанк, — сказала я.

— Он у тебя в рюкзаке.

— Нет. Ты паковал вчера вечером. Я стояла в дверях и смотрела. Ты положил его в боковой карман своего рюкзака.

— Потом переложил. Смотри сама, там в левом отделении.

Я не стала смотреть прямо сейчас. Почему-то не стала. Может быть, не хотела выглядеть так, как будто проверяю его.

— Не уходи, — сказала я.

— Двадцать минут.

— Никита. Не оставляй меня здесь.

Он посмотрел на меня — секунду, не дольше — и что-то в этом взгляде было финальным.

— Я не оставляю, — сказал он. — Я иду за связью. Все будет хорошо.

Развернулся и пошел вверх, на ходу оглянувшись и коротко махнув рукой. Как будто его махи должны были убедить меня, что он не хочет мне ничего плохого.

Его силуэт таял в белом быстро, слишком быстро, туман глотал его с каждым шагом — сначала размыл очертания, потом оставил только темное пятно, потом и пятно пропало.

Я стояла и смотрела туда, где только что был мой любимый муж.

Первые десять минут я стояла почти не двигаясь.

Я не знала, что делать с телом, пока голова занята тем, что произошло. Слова Никиты крутились и крутились, я пыталась найти в них какой-то другой смысл, более мягкий, менее точный. Может, он имел в виду что-то иное. Может, это получилось случайно, без умысла. Может, он правда погорячился.

Потом я прекратила это и осмотрелась.

Место, где я стояла, было небольшой площадкой на склоне, чуть вдавленной в рельеф, что давало какую-то защиту от ветра, не от холода, но от прямых порывов. Слева уходил вниз склон с мокрой травой и редкими камнями. Справа поднимался крутче, там я видела темные скальные выходы, которые тонули в тумане метрах в тридцати. Впереди — туман, сплошной, как стена. Сзади — туман и тропа, которую мы потеряли.

Я нашла большой плоский камень — таких на кавказских склонах много, порода слоистая, пластинчатая, они выходят на поверхность и лежат горизонтально, будто специально положены — и села. Подтянула колени к груди, насколько позволял рюкзак. Стало чуть теплее. Совсем немного, но все же.

Туман был живым. Это я заметила, пока сидела: он не стоял на месте, он двигался, медленно перетекал сверху вниз, иногда чуть редел, и тогда на секунду становилась видна трава в нескольких метрах, темно-зеленая, насыщенная влагой, и тут же снова затягивалась.