— А причина это что?

— Причина это предмет. — Он посмотрел на меня поверх очков. — Бутылка. Банка. Упаковка. Что-то, на что можно указать пальцем и сказать: вот отсюда. Пока такого предмета нет, у меня несчастный случай на почве алкоголя и травмы. Появится предмет, у меня будет другая статья.

Я держала руки на коленях и очень старалась их не сжимать.

— Мы поднимемся к вам в дом в одиннадцать, — сказал Бесо и стал складывать бумаги. — С переводчиком. Предупредите, что мы приедем есть не будем, мы по работе.

Они приехали в двенадцать, потому что на серпантине встали за молоковозом.

Тамрико была готова с шести. Она вышла во двор в блузке цвета спелой вишни, на каблуках, с уложенными волосами и с золотыми серьгами, которые я видела на ней один раз, на крестинах у соседей. Ногти она накрасила ночью. Раз государство едет к ним домой, государство будет встречено как гости, которые плохо воспитаны и которых все равно надо накормить.

— Пусть смотрят, — сказала она мне на кухне, поправляя скатерть в третий раз. — Пусть видят, как живет нормальный дом.

Стол был накрыт полностью. Горячий хлеб, свежий сулугуни, зелень, орехи, сванская соль в глиняной плошке, чурчхела, банка ткемали. Чайник на плите. Дато вышел им навстречу к воротам и вернулся первым, и по нему нельзя было понять ничего, но он встал у окна и остался стоять.

Их было четверо. Бесо, эксперт, переводчик из Зугдиди, тощий парень в очках и в городском пальто, и Зураб, который шел последним, в форме, застегнутый по горло, и старательно смотрел мимо меня.

Мура лег поперек порога и не встал. Он лежит там всегда, когда в доме чужие, и сдвинуть его невозможно. Зураб перешагнул через него, не задумываясь, эксперт обошел с другой стороны, а переводчик долго примерялся, потом перешел, задев пса полой пальто, и Мура посмотрел на него так, что парень извинился вслух.

— Мы ненадолго, — сказал Бесо в дверях. — Спасибо, ничего не надо.

— Садитесь, — сказала Тамрико.

— Мы по работе.

— Работайте сидя, — сказала Тамрико и отодвинула ему стул.

Бебо сидела в углу под иконой, в двух шалях, с прямой спиной, и на все происходящее ей было ровно столько дела, сколько бывает человеку в девяносто лет, который видел, как через этот двор проходили и не такие. Она молча показала переводчику на стул рядом с собой. Тот сел.

Через десять минут Бесо ел хлеб с сыром. Отказаться третий раз было уже невежливо, а Тамрико умеет предложить четвертый.

— Начнем, — сказал он, вытирая пальцы. — По порядку. Первого декабря гость вошел в дом. Во сколько?

Тамрико ответила мгновенно.

— В восемь. Или в полдевятого. Он пришел с Гиорги, Гиорги его не заводил, он остался в машине, потом уехал, я слышала мотор. Гость был уже выпивши, я сразу почувствовала, я к таким привыкла, у меня в салоне такие каждую пятницу. Мы его посадили за стол, он не хотел есть, он хотел говорить, он говорил громко, он спрашивал про свою жену...

— Тамрико, — сказал Зураб.

— Что Тамрико? Я говорю как было.

— Ты говоришь быстрее, чем он пишет.

Она замолчала на секунду, поняла и села ровнее. Переводчик писал.

— Что он ел? — спросил Бесо.

— Хлеб. Сыр. Он взял два куска. Мясо не брал.

— Что пил?

— Чачу.

— Чью?

— Нашу, — сказала Тамрико. — Домашнюю. Он сам налил. Я ему не наливала, у нас женщина за столом не наливает мужчине, если мужчина сидит рядом. Он сам брал бутылку.

— Сколько?

— Ну много.

— Сколько это много?

Тамрико развела руками, и золото на ее ушах качнулось.

— Батоно, я не считаю, сколько пьет гость. Это неприлично.

Бесо посмотрел на нее без всякого выражения и что-то пометил. Эксперт сидел молча и вертел в пальцах стакан с чаем, и я поймала себя на том, что слежу за его руками.

— Кто подавал на стол?

— Я, — сказала Тамрико.

Бебо сказала что-то по-свански, коротко, три или четыре слова, и переводчик поднял голову и растерянно посмотрел на Зураба.

— Я не понял вторую часть.

— Она говорит, что подавала она, — сказал Зураб. — Хлеб резала она. Так у них принято, старшая женщина в доме режет хлеб гостю.

Бебо добавила еще что-то, длиннее. Переводчик записывал первые слова и остановился.

— Простите, я по-свански не...

— Она говорит, что гость сидел за ее столом и ушел от ее стола живой, — сказал Зураб. — На своих ногах. Это она хочет, чтобы вы записали.

В комнате стало очень тихо. Слышно было, как на плите подходит чайник и как во дворе кто-то из водителей хлопнул дверцей.

Я стояла у мойки с полотенцем в руках и понимала, что все за этим столом знают, какой вопрос сейчас опасен. Знает Зураб, который перевел не дословно, я это слышала по длине фразы. Знает Тамрико, у которой перестали двигаться руки. Знает Дато у окна. И знает бебо, которая спокойно смотрит на следователя.

И никто не произносит его вслух.

Тамрико вдруг подвинула Бесо плошку с медом.

— С хлебом попробуйте. Наш, местный.

У меня внутри все оборвалось и упало куда-то в ноги.

Мед был светлый, почти белый, засахарившийся по краю, из той банки, что всегда стоит на столе. Я знала эту банку. Я сама доставала из нее ложкой все эти месяцы. И все равно я стояла и смотрела, как чужой человек намазывает его на теплый хлеб, кладет в рот и жует, и в горле у меня было сухо до боли.

— Хороший, — сказал Бесо. — У нас в Зугдиди такого нет.

— Конечно нет, — сказала Тамрико.

Он доел, отряхнул руки и посмотрел на эксперта. Тот кивнул.

— Хорошо. — Бесо отодвинул тарелку и достал из папки чистый лист. — Тогда последнее. Банки покажите.

Тамрико перестала улыбаться.

— Какие банки?

— Все, — сказал Бесо. — Что стоит в доме. Варенье, соленья, мед, настойки. Мне нужно описать, что было доступно за столом. Это формальность, но без нее заключение не закроют.

Дато отошел от окна и сделал два шага вперед, но Зураб посмотрел на него, и он остановился.

— Это обязательно? — спросила Тамрико, и голос у нее стал на полтона выше. — Вы у всех в Местии по шкафам лазите?

— Тамрико, — сказал Зураб.

И тогда бебо встала.

Ей нельзя было вставать, врач вчера сказал два дня лежать, у нее с утра было сто восемьдесят на сто. Она поднялась сама, без рук, оттолкнувшись от стола один раз, поправила шаль и пошла к шкафу в углу, и все в комнате замолчали, потому что девяностолетняя женщина шла через кухню медленно и никто не имел права ей помочь.

Она открыла нижнюю створку. Потом верхнюю.

И начала выставлять на стол банки, одну за другой, аккуратно, донышком, без стука. Малиновое варенье, прошлогоднее, с бумажкой под крышкой. Ткемали, две штуки. Огурцы. Соленый перец. Кизил. Литровая банка светлого меда, такого же, как на столе, с той же надписью карандашом. Компот. Еще ткемали.

Переводчик записывал, эксперт заглядывал внутрь шкафа с фонариком телефона.

Верхняя полка была пустая. На дереве остался круглый чистый след, темнее вокруг, светлее в середине, там, где годами не вытирали пыль под донышком.

Черной банки не было.

Я стояла с полотенцем и чувствовала, как у меня стучит в ушах. Я видела эту банку четыре дня назад, я видела ее тем вечером. Я даже помню, что подумала тогда: надо спросить, что это, и не спросила.

Сейчас ее не было.

Я не знала, кто ее убрал. Тамрико, которая с шести утра ходит по дому в каблуках. Дато, который вчера ночью долго не поднимался наверх. Или сама бебо, своими руками, в темноте, когда все спали.

— Все? — спросил Бесо.

Бебо посмотрела на него и сказала одно слово по-свански.

— Все, — перевел Зураб.

Эксперт сфотографировал шкаф изнутри, потом стол с банками, потом отдельно плошку с медом. Бесо составил опись, дал бебо расписаться, и она вывела свою фамилию медленно, крупными буквами.

Потом он повернулся ко мне.

— Надежда Викторовна, вам отдельно. Вы наследница. Розыск по вам сегодня закрываем. По страховому полису и доверенности материал уходит в Москву, там будут работать ваши. Вам придет вызов, но не скоро. В Грузии вас никто не держит, подписка не нужна, вы не подозреваемая.