Он не стал спрашивать разрешения. Подсунул одну руку ей под колени, другую под спину и вынес ее из оврага наверх, к тропе, одним движением, — не геройства ради, а потому что иначе из этой ямы ее было не достать. Она вцепилась в отворот его куртки обеими руками, будто испугалась, что он сейчас уронит ее обратно, и хватка была слабая, но такая цепкая, что он снова ощутил тот короткий укол под ребрами, которому не хотел давать имени.

Наверху он уложил ее на относительно ровное место и заработал руками уже спокойнее, методичнее.

Первым делом нога. Он вытащил из рюкзака складную шину, примотал к лодыжке поверх ботинка, не разуваясь, — разуть сейчас значило бы дать отеку волю и добавить ей еще пятнадцать минут на холоде. Потом полез за спасательной петлей. Нести женщину на руках несколько километров по мокрому ночному склону мог только идиот из кино: обе руки заняты, страховаться нечем, одно неверное движение — и вниз полетят оба, и хорошо еще, если только с переломами. Он перекинул широкие лямки, посадил ее себе на спину, притянул ремнями к своему корпусу так, чтобы ее вес лег на его бедра и плечи, а руки остались свободными.

— Держись за меня, — сказал он через плечо. — Руки не разжимай, даже если засыпать будет тянуть. Особенно если тянуть будет.

Пастуший балаган стоял совсем близко, минутах в десяти ниже по тропе, — старое каменное укрытие, каких в этих горах десятки, где пастухи пережидают непогоду. Туда он и шел. Не в деревню, до деревни в такую погоду и темноту она могла не пережить дорогу. В балагане есть очаг, есть стены, есть крыша. Оттуда по рации, если поймать окно связи, можно вызвать группу с носилками. Это была единственная правильная дорога, и он выбрал ее, не раздумывая.

Идти с человеком за спиной по такой тропе — это не идти. Это считать. Каждый шаг: куда встать, за что зацепиться взглядом, где земля предаст. Мура шел впереди и проверял землю первым, и Дато ставил ноги туда, где прошел пес.

В своей прошлой жизни он тоже умел нести только один груз — тот, что не лежит на руках, а давит на грудь изнутри и не дает нормально дышать по ночам.

Он построил компанию с нуля. Логистика, холодовая цепь: рефрижераторные склады, перевозки того, что нельзя везти как попало, — лекарств, вакцин, продуктов, — через границы, между Грузией, Турцией, дальше в Европу. Дело неброское, о таком не пишут в глянце, но именно на таком держится половина мира, и он это знал, и ему этого хватало. Он выстроил маршруты там, где другие видели только горы и таможню. К сорока у него были склады в трех странах, партнер, которому он доверял, железная репутация, одно его слово стоило подписанного контракта.

Дато качнулся на скользком камне, поймал равновесие бедром, и вес за спиной качнулся вместе с ним.

— Ты как? — бросил он через плечо. — Отвечай.

Тишина.

— Надя. — Резче. — Надя, отвечай.

Секунду ничего, потом слабое, издалека:

— Тут… холодно.

— Хорошо, что холодно, — сказал он, нарочно бодро, хотя внутри у него все сжалось: «холодно» — это еще сознание, «холодно» — это лучше, чем молчание. — Пока чувствуешь холод, ты со мной. Говори. Считай мои шаги вслух, слышишь? Считай.

Она начала считать, сбиваясь, шёпотом, и под этот сбивчивый счет он шел дальше.

Нино он вспомнил не нарочно. Она пришла сама, как приходила всегда в такие минуты, когда он нес на себе чужую жизнь. Жена была из другого теста, чем он. Там, где он просчитывал риск до последнего знака после запятой, она искала опасность ради самого ощущения полета. Прыжки, мотоцикл, серпантины, банджи где-то на краю света, откуда она хохотала, глядя на его застывшее лицо. Он любил ее именно за это и за это же боялся, и оба чувства жили в нем вместе, как две руки одного тела.

— …семь… восемь… — считала Надя за спиной.

— Молодец. Дальше.

Тропа сузилась, прижалась к скале, справа ушла в темноту крутизна. Здесь надо было держаться левым плечом к камню и не думать ни о чем, кроме следующего шага. Он замолчал, весь собрался в одну точку под ногами, и Надя, будто почувствовав, тоже замолчала, только сжала руки на его груди крепче.

Прошли.

Про Нино он рассказал ей уже в балагане, хотя и не собирался.

Балаган встретил их темнотой, запахом старого дыма и овечьей шерсти. Дато опустил ее на лежанку у стены, размотал ремни, зажег лампу и растопил очаг заготовленными кем-то до него дровами, — здесь так заведено, уходя, оставь дрова следующему, потому что следующим можешь оказаться ты сам, замерзающий. Пока разгорался огонь, он помог ей снять промокшую одежду, отвернувшись там, где она еще могла справиться сама, затем укутал в сухое шерстяное одеяло, хранившееся в балагане, и завернул в аварийный мешок. Теплые химические грелки он положил к груди и бокам. Руки и ноги пока не трогал: сначала нужно было согреть тело изнутри. Дал питье из термоса, теплое, придерживая ее затылок ладонью.

Дрожь у нее пошла крупная, злая, здоровая — та, от которой согреваются, а не та вкрадчивая, затихающая, от которой не просыпаются. Он выдохнул впервые за час.

— Вы… — Она смотрела на него поверх кружки огромными на бледном лице глазами. — Вы почему вообще пошли меня искать? Ночью. В дождь.

Он подбросил в очаг ветку. Помолчал.

— Была у меня жена, — сказал он неожиданно для себя. — Нино. Любила высоту, скорость, все, от чего у нормального человека холодеет внутри. Я все боялся, что однажды это ее убьет. И оно убило. Парашют не раскрылся вовремя. Обычный прыжок, каких она сделала сотни.

Надя молчала, глядя на него.

— Я тогда бизнес держал, большой, — продолжил он ровно, не жалуясь, просто рассказывая. — Думал, это и есть моя опора. А ее не стало, и оказалось, что вся эта конструкция держалась на ней одной, а все остальное — декорация. Я передал дела партнеру. Долю оставил, чтоб о деньгах не думать, а сам ушел. Ходил по горам один, не знал зачем. А потом наткнулся на туриста со сломанной ногой, брошенного своими, и спускал его вниз четыре часа. И впервые после ее гибели почувствовал, что нужен кому-то, жизненно необходим. Так и остался. Выучился, стал вытаскивать людей.

Он поднял на нее глаза.

— Я иду искать, — сказал он просто. — Потому что один раз не успел. И с тех пор не могу не идти.

Она отвела взгляд, и щеки у нее были мокрые — не от дождя, — дождь весь остался снаружи.

Он перевязывал ей ногу заново, уже как следует, когда она заговорила снова, тихо.

— А что вам сказал Никита?

Дато не поднял головы от бинта. Вот оно. Он ждал этого вопроса и все равно не знал, как на него отвечать.

— Что ты пошла вниз сама, — сказал он ровно. — Что тебе стало плохо на спуске и ты решила не ждать его. Что он забрал вещи и идет следом.

Она замерла. Он почувствовал, как под его руками напряглась здоровая нога.

— Я никуда не шла сама, — прошептала она. — Он ушел вверх. Один. И не вернулся. Я ждала его несколько часов, а потом стемнело, и я попыталась спуститься, и упала.

— Я знаю, — сказал Дато. — Теперь знаю.

Он закрепил край повязки и сел напротив, на низкую скамью у очага. И сказал ей то, что складывалось у него в голове весь этот вечер, мысль к мысли.

— Он вернулся в дом до темноты, один. Не звонил спасателям. Не просил меня выйти на поиски. Первое, что он спросил, — когда можно уехать. — Дато смотрел в огонь. — Я подал ему полотенце и заметил куртку. Ни одной царапины. Ни одной зацепки от куста, от камня. Ботинки в грязи только снизу, ровно, как бывает после обычной тропы. Человек, который несколько часов лазает по склонам в тумане, ищет жену, продирается через осыпь, — так не выглядит. Он выглядел, как человек, который спокойно спустился по натоптанной дороге.

Надя смотрела на него, не мигая.

— И палки, — сказал вдруг Дато, вспомнив. — У него в руках были обе треккинговые палки. Твои и его.

— Обе, — повторила она глухо. — У меня были свои.

— Обе, — кивнул он. — Человек не забирает палки жены, если верит, что она идёт где-то рядом или ждёт его внизу. Палки в горах — это ноги. Он забрал твои ноги и ушел. Тогда я это просто отметил. А потом сходил к старому Зурабу на мост, где он вечерами сидит со скотиной. Мимо того моста другой дороги вниз нет. Зураб весь вечер не видел ни одной женщины. Только одного мужчину. Спешащего.