Не помню точно момент падения. Помню звук — глухой шлепок мокрой травы под ногой, которая не удержала вес, — и рывок в теле, будто что-то одновременно потянули в разные стороны. Потом приземлилась, потом уже не земля, а свободное падение, короткое, страшное, ничем не подкрепленное, а потом снова земля, но уже под другим углом, и резкая боль в правой лодыжке, такая внезапная и полная, что я не сразу закричала — сначала просто задохнулась.

Я покатилась. Не сильно, метра два, может, три, вниз по мокрому склону, пока не остановилась в неглубоком овраге, промытом весенними ручьями, где земля была особенно раскисшей и пахла гнилой листвой и мхом.

Несколько секунд я лежала неподвижно, ожидая, что боль отступит.

Она не отступила.

Правая нога горела, будто в нее что-то вонзили. Я попыталась пошевелить ступнёй — резкая вспышка боли заставила меня зашипеть сквозь зубы. Подвернула. Может, сильнее, чем просто подвернула.

И вот тогда, лежа в этом овраге, мокрая, с ноющей ногой, в тумане, который уже начинал темнеть, я разрыдалась.

Это была настоящая истерика, та, которую стыдно показывать даже самой себе: рыдания вперемешку с криком, с бессмысленными словами, которые я выкрикивала в туман, адресуя их то Никите, то небу, то себе самой. Я била кулаком по мокрой земле, я кричала "за что", я кричала его имя с такой ненавистью, что сама испугалась своего голоса. Слезы мешались с дождём, который снова начался, мелким, холодным, будто небо решило добавить последний штрих к этому дню.

Я не знаю, сколько это длилось. Пять минут, десять. Истерика забирает время так же безжалостно, как и силы.

Потом она кончилась — тело физически исчерпало ресурс на нее. Рыдания перешли в мелкую дрожь, дрожь — в судорожные, редкие всхлипы, и в конце концов я просто лежала, мокрая насквозь, в овраге, с ногой, которая пульсировала болью в такт сердцу, и смотрела в серое небо над собой.

И вот тогда пришло понимание, ясное и холодное, без единой эмоции: я в жопе.

Буквально. Стемнеет через час, может, меньше. Телефон почти сел. Нога, кажется, не сломана, но идти на ней я не смогу, даже не смогу нормально встать. Я в овраге, в который скатилась случайно, вдали от тропы, которую и раньше-то было трудно назвать тропой. Муж, который единственный знал, где я, ушел и не вернулся уже несколько часов.

Я осталась лежать. Потому что сидеть было больно, а стоять — невозможно.

Стемнело быстрее, чем я ожидала.

В горах вечер приходит не так, как в городе, где свет меняется постепенно, через розовое, через золотое, через долгие сумерки с фонарями. Здесь просто в какой-то момент серый туман стал синим, потом темно-синим, а потом уже не туман это был, а просто темнота, плотная, беззвездная, потому что облака все еще закрывали небо.

Холод усиливался вместе с темнотой. Днем в тумане было мокро и неприятно, но терпимо. Сейчас, лежа в мокрой траве, я чувствовала, как холод забирается изнутри, будто у него были руки, и он методично ощупывал меня, пробуя, где еще осталось тепло, чтобы забрать и его.

Я подтянула колени к груди, насколько позволяла нога, обхватила себя руками. Термоодеяло было еще в рюкзаке, но чтобы достать его, нужно было двигаться, а любое движение отзывалось в лодыжке новой волной боли.

Я все-таки заставила себя. Медленно, по сантиметру, стянула рюкзак с плеч, открыла его негнущимися от холода пальцами, вытащила фольгированную упаковку, развернула ее — она хрустела громко, неестественно громко в этой тишине, — и завернулась в нее поверх куртки. Фольга была холодной сначала, потом начала чуть удерживать тепло собственного тела, и это была первая маленькая победа за последние несколько часов.

Я лежала и слушала гору.

Здесь, в темноте, звуки становились другими. Днем я слышала только ветер и далекий ручей. Сейчас добавилось что-то еще: шорохи в траве, которые могли быть чем угодно, мышью, птицей, ветром, играющим с сухими стеблями. Один раз где-то далеко, ниже по склону, залаяла собака — не тот знакомый пес, другая, деревенская, и этот звук неожиданно принес какое-то облегчение: значит, деревня не так далеко. Значит, теоретически, если бы я могла идти, я бы дошла.

Но я не могла идти.

Мысли начали приходить сами, без спроса, так же как приходили на подъеме, когда я вспоминала свадьбу Кати. Только теперь они были другими. Они были острее и честнее.

Я вспомнила его дебильный телефон. Казалось, все мои проблемы жили в этом чертовом телефоне.

Не тот случай с подписками, который мы уже "разрешили" — этот я и так помнила слишком хорошо. Другие мелочи, которые я замечала, но которым не позволяла себе значения.

Как год назад, лежа рядом со мной в постели, он листал ленту с таким сосредоточенным лицом, что я один раз заглянула через плечо — просто из любопытства, не из подозрения — и увидела чужие фотографии, девушек, которых я не знала, с лайками от его аккаунта под каждой третьей. Я тогда спросила что-то вроде "кто это", он сказал "не помню, случайно попалось в рекомендациях" и убрал телефон. Я не стала настаивать.

Как он мог часами читать переписку с коллегой, которую называл просто "по работе", и как эта переписка почему-то требовала, чтобы телефон был перевернут экраном вниз, когда я входила в комнату.

Как в последний год, когда я хотела обнять его просто так, безо всякого повода, он на секунду напрягся, прежде чем ответить на объятие, — эту секунду я замечала каждый раз, но каждый раз решала, что показалось.

Все эти вещи, по отдельности крошечные, незначительные, легко объяснимые, лежали сейчас передо мной, как разложенные на столе фотографии, и вдруг сложились в единую картину, которую я не хотела видеть, но больше не могла не видеть.

Он не разлюбил меня в горах.

Он разлюбил меня давно. Тихо, постепенно, без единого разговора, без единой возможности для меня понять, что происходит и что-то изменить. Он уходил из нашего брака годами, маленькими шагами, лайком здесь, перевернутым телефоном там, напряженной секундой перед объятием, — а я оставалась внутри этого брака и продолжала верить, что просто нужно найти общее хобби, съездить куда-то вместе, постараться сильнее.

Сегодня он не просто ушел вверх по склону.

Сегодня он просто наконец сделал то, что делал уже давно, только буквально.

Я лежала в темноте, в мокрой траве, с ногой, которая пульсировала болью, и понимала это с абсолютной, ледяной ясностью, какая приходит только тогда, когда тело слишком измучено, чтобы позволить разуму врать самому себе.

Он бросил меня не сегодня. Сегодня он просто перестал притворяться.

Телефон почти сел. Один процент, потом экран мигнул предупреждением и погас насовсем, когда я попыталась написать еще одно сообщение маме.

Я держала мертвый телефон в руке еще несколько секунд, потом убрала его в карман. Без света от экрана темнота вокруг стала гуще, абсолютной, той темнотой, в которой не различаешь, открыты у тебя глаза или закрыты.

Руки не слушались. Большие пальцы замерзли так, что я их совсем не чувствовала.

Лучше бы я так же не чувствовала ногу. Правая пульсировала болью, которая при каждом движении вспыхивала оранжевым и красным даже сквозь закрытые веки.

Я лежала уже, наверное, час. Может, больше. Дождь то усиливался, то стихал, но не прекращался совсем, и фольга термоодеяла шуршала при каждом моём движении, а движений становилось всё меньше, потому что каждое давалось тяжелее предыдущего.

Я подумала, что нужно как-то дать знать, что я жива. Написать сообщение, которое отправится, как только появится хоть слабый сигнал. Машинально я снова достала телефон, хотя уже знала, что бесполезно: черный, мертвый прямоугольник в моей ладони. Я все равно вдавила кнопку пару раз, как будто могла заставить его ожить.

Потом стала думать о том, что будет, если я не выберусь.

Кот Мурзик остался у соседки на неделю, но неделя закончится, а меня не будет. Кто заберет его. Мама не может, у нее аллергия. Может, Катя.