Её веки трепетали, словно крылья мотылька возле мерцающего пламени свечи, отбрасывавшего на стены комнаты слабые, танцующие тени. Сквозь половицы доносились запах древесного дыма и приглушённый гул голосов посетителей таверны, напоминая о том, что хотя бы на это мгновение мы нашли пусть и ненадёжное, но убежище.

— С нами всё будет хорошо? — сонно пробормотала она. В её голосе, уже затуманенном дремотой, звучала такая трогательная, хрупкая невинность, что у меня болезненно сжалось сердце.

— Всегда, — прошептал я, целуя её в лоб. — Я буду защищать тебя до последнего вздоха.

Это обещание было таким же прочным, как древние камни, из которых возвели стены Везле, и ничто не могло его изменить, какой бы шаткой ни оставалась наша жизнь.

Она глубже зарылась под одеяло, обхватив мою руку крошечной ладошкой.

— Я скучаю по сказкам на ночь, — пробормотала она, и прозвучавшая в её голосе тоска полоснула меня по сердцу, словно клинком.

Вопреки тяжести на душе, на моих губах появилась слабая, горько-сладкая улыбка.

— Когда мы окажемся в безопасности, моя маленькая розочка, я расскажу тебе миллион историй. И каждая будет полна чудес и приключений, каких ты даже представить себе не можешь.

— Обещаешь?

— Обещаю.

На другом конце комнаты у окна сидела Рейна. Её силуэт вырисовывался на фоне мягкого, постепенно угасающего вечернего света. Она крепко обхватила колени, прижав их к груди, и сама её поза безмолвно свидетельствовала о переживаемом горе. Расстояние между нами казалось огромным и холодным, словно пропасть, вырытая её болью и добровольным одиночеством. После трагедии, разрушившей весь её мир, она кирпичик за кирпичиком возводила вокруг себя невидимую стену, не подпуская никого близко.

Мне отчаянно хотелось преодолеть эту пропасть, подарить ей утешение или хотя бы понимание, но в её глазах я по-прежнему оставался чужаком. Разделявшее нас расстояние было далеко не только физическим. Между нами зияла пустота, наполненная душевной болью, разрушенным доверием и острыми осколками любви, которую она отдавала со всей страстью и с такой же жестокостью потеряла. Она мельком взглянула на меня, но тут же отвела глаза, словно испуганная птица, не решаясь задержать взгляд.

Я наблюдал за ней с тихой печалью, которая, казалось, вторила скрипу старых деревянных балок таверны. И всё же я до боли ясно понимал, почему она отгородилась от всех. Для неё я был не более чем тенью, промелькнувшей в её жизни, бессильной исправить то, что оказалось безвозвратно разрушено.

Когда дыхание Рози выровнялось, обретя спокойный, размеренный ритм сна, я разгладил складки на её одеяле. Её маленькую фигурку окутывало безмятежное спокойствие — хрупкий покой, который я был полон решимости сохранить. Бросив последний взгляд на дочь, я вновь повернулся к окну, за которым сгущались сумерки, понимая, что Рейна продолжит своё безмолвное бдение — неизменно настороженная, напряжённая, готовая к очередному жестокому удару судьбы. Всё, что я мог сделать, — уважать её желание побыть одной, оберегать издалека и надеяться, что время исцелит раны, казавшиеся неизлечимыми.

Стук в дверь нарушил тишину. Я пересёк комнату по деревянным половицам, ощущая под подошвами сапог их шероховатую поверхность, и оглянулся на Рейну. Она даже не шелохнулась, продолжая смотреть куда-то за окно, погружённая в собственные мысли.

Я поднял щеколду, и дверь со скрипом отворилась. На пороге стояла коренастая женщина с раскрасневшимися щеками — то ли от суеты, то ли от вечерней прохлады. Она торопливо вошла в комнату, мельком взглянула на Рейну и перевела взгляд на меня. В воздухе повисло едва ощутимое напряжение, усиливавшееся из-за её взволнованной поспешности.

— Добрый господин, — начала она, слегка запыхавшись. В её голосе слышалась настойчивость. — У меня для вас важное сообщение.

Она снова покосилась на Рейну, затем посмотрела мне в глаза. В её взгляде читалась невысказанная серьёзность. Почувствовав, что речь пойдёт о чём-то значительном, я вышел в тускло освещённый коридор, оставив за собой дверь слегка приоткрытой.

Женщина наклонилась ближе и заговорщически понизила голос до шёпота.

— Вам нужно встретиться с некой Зарой. Она ждёт этажом выше, на третьем. Говорит, это важно.

— Зара, — повторил я, и имя сорвалось с языка, словно тайный пароль. В нём чувствовалась такая значимость, что по спине пробежал холодок, несмотря на сохранявшееся в таверне тепло.

— Именно. — Женщина энергично кивнула, всем своим видом подчёркивая срочность сообщения.

— Благодарю, — пробормотал я, пока мысли уже лихорадочно перебирали возможные причины столь неожиданного приглашения.

Женщина развернулась и направилась по коридору. Её шаги заглушал толстый ковёр, расстеленный на полу. Вскоре я остался один, пытаясь осмыслить услышанное.

Когда я вернулся в комнату, Рейна по-прежнему неподвижно сидела у окна. Её силуэт отчётливо выделялся на фоне тусклого света, словно воплощение молчаливого неповиновения. Имя Зары ничего бы ей не сказало, однако мне казалось, что от этой тайной встречи зависит судьба всех, кто мне дорог. Возможно, наше будущее находилось в руках той, что ожидала меня всего одним лестничным пролётом выше.

— Я скоро вернусь, — произнёс я, стараясь, чтобы мой голос звучал успокаивающе, хотя тревога продолжала грызть меня изнутри.

Она продолжала смотреть на мир за оконным стеклом.

— Тебе незачем передо мной отчитываться. Я для тебя никто, — ответила она бесстрастным голосом, но её слова ранили гораздо сильнее, чем мне хотелось признавать.

Я замешкался, поражённый холодным равнодушием в её голосе.

Какой же я дурак, что она мне небезразлична. Всего четыре недели назад она потеряла любовь всей своей жизни.

И всё же какая-то глупая часть меня отчаянно жаждала услышать в её голосе хотя бы намёк на беспокойство, почувствовать хоть слабую ниточку, связывающую нас.

Отогнав эти мысли, я развернулся и вышел в коридор. Пока я поднимался на третий этаж, деревянные ступени скрипели под ногами, а тени становились всё длиннее по мере угасания дневного света. Каждый шаг словно вторил напряжению, тугим узлом скручивавшемуся внутри меня, предвещая встречу с неизвестностью.

Добравшись до третьего этажа, я остановился. Сквозь открытый дверной проём я увидел Бальтазара, лежавшего на кровати. Его тело извивалось, а с губ срывались бессвязные, непонятные слова. Голос звучал надрывно, вплетаясь в полумрак комнаты, словно обрывки разбитой мелодии.

Не раздумывая, я переступил порог, сосредоточив всё внимание на лежавшем передо мной мужчине. В углу комнаты молча стояла Зара, неподвижная и настороженная. Наши взгляды встретились, и она едва заметно кивнула в сторону Бальтазара, давая понять, что я могу подойти.

— Как ты, старый друг? — тихо спросил я, хотя слова показались мне пустыми, едва сорвавшись с губ.

Веки Бальтазара дрогнули и приоткрылись. В его взгляде узнавание сменялось мучительным смятением. Лицо исказилось от боли и отчаяния.

— Зачем ты спас меня из темницы Матиаса? — прохрипел он. Его голос был хриплым шёпотом, полным страдания. — Нужно было позволить яду и огню поглотить меня.

Каждый слог пронзал меня, словно нож, пробуждая воспоминания и чувства, которые я давным-давно похоронил в глубине души.

— Я спас тебя, потому что ты сражаешься не на той стороне, — твёрдо произнёс я, сохраняя ровный голос вопреки бушевавшей внутри буре эмоций. — Ты вовсе не тот мерзавец, за которого себя выдаёшь. Алина и Матиас — вот кто извратил твой разум и растлил душу. Алина со своей ненасытной жаждой власти и Матиас с его бесконечным стремлением уничтожить тебя. Но прежде, чем всё это случилось, прежде, чем Алина появилась в твоей жизни, ты был другим. — Мой голос смягчился, в нём зазвучали отголоски старых ран и так и не утихшей боли. — После того как ты уничтожил школу тьмы Матиаса, ты стал мне словно отец. Ты приютил меня, заботился обо мне и сделал тем, кто я есть сегодня. Ты сделал меня сильным. Могущественным. А потом однажды обернулся против меня. Бросил меня.