Таверна притаилась между двумя фахверковыми домами⁴. Её скрипучую деревянную вывеску освещал мягкий свет фонарей, пробивавшийся из окон. Тёплое золотистое сияние сулило уют и долгожданное укрытие от пронизывающей вечерней прохлады.

Когда мы спешились, я инстинктивно крепче прижала к себе Луну. Приятная тяжесть её маленького тельца помогала мне не поддаваться изнеможению. Роман шёл впереди, расправив широкие плечи. Сильный и решительный, он молча нёс на себе бремя ответственности за безопасность каждого из нас. Следом спешился Малик. Его взгляд задержался на Рейне с нежностью, которую он пытался скрыть, но безуспешно.

Стоило нам распахнуть тяжёлую дверь, как навстречу хлынула волна тепла, пропитанная смешанными ароматами жареного мяса, эля и горящих сосновых поленьев. Пространство наполняли оживлённые разговоры и мелодичные переборы струн лютни странствующего певца — разительный контраст с угрюмой тишиной дороги. Мой желудок громко заурчал, напоминая, как давно мы не ели ничего сытнее сухого хлеба и сыра. Низкий потолок таверны и открытые деревянные балки создавали ощущение домашнего уюта, а мерцающие на столах свечи делали обстановку ещё более располагающей. Казалось, мы нашли убежище, где хотя бы ненадолго можно было сбросить с плеч тяжесть всего мира.

— Нам нужны три комнаты, — сказал Роман хозяйке таверны, полноватой женщине с проницательными глазами, которая прищуренно разглядывала нас поверх своей учётной книги.

— Три комнаты? — переспросила она с усмешкой. — Вы вообще представляете, куда приехали? Паломников кругом полно, все ищут ночлег. У меня осталось всего две комнаты, и вам придётся потесниться. Comprenez-vous⁵?

— Oui⁶, — коротко кивнул Роман. — Понимаю.

Стоявший рядом со мной Малик неловко переминался с ноги на ногу, то и дело поглядывая на Рейну. Его увлечение ею было очевидным: оно читалось в каждом взгляде, в каждом мгновении, когда его внимание невольно возвращалось к ней. Однако Рейна отвечала ему настороженным недоверием. Горе и привычка держать окружающих на расстоянии воздвигли между ними невидимую стену.

— Я посплю на полу, — поспешно предложил Малик. Голос звучал уверенно, хотя на щеках проступил лёгкий румянец.

Роман занялся размещением с присущими ему спокойствием и решительностью, хотя напряжённые скулы выдавали его раздражение. Монеты звякнули о деревянную стойку — за возможность отдохнуть пришлось выложить целое состояние. Казалось, он неизменно нёс на своих плечах всю тяжесть нашего выживания, сохраняя при этом невозмутимое достоинство. И я восхищалась им за это.

— Спасибо, — тихо произнёс он ровным, спокойным голосом, в котором слышалось невысказанное обещание и дальше нести на себе тяжесть нашего мира — мира, балансировавшего на грани хаоса.

Следуя за ним к отведённой нам комнате с Луной на руках, я гадала, что принесёт завтрашнее утро. Пока у нас была крыша над головой и мы оставались вместе. Этого должно было хватить.

Комната оказалась скромной, её едва освещало мерцающее пламя одинокой свечи. Старые, неровные стены словно отражали усталость, поселившуюся в моей душе. Луна, моя сладкая опора посреди бушующей бури, слегка зашевелилась у меня на груди, когда я сбросила тяжёлый плащ. Роман сложил наши вещи в углу, затем аккуратно расстелил плащ, сооружая из него импровизированное гнёздышко. Я осторожно уложила Луну на мягкую ткань и подвернула края вокруг её маленького тельца, словно пытаясь оградить дочь от всей тяжести мира, оставшегося за этими стенами. Сердце болезненно сжималось от тоски по жизни, которой мы заслуживали, — жизни без страха, преследований и зловещих теней, подобравшихся слишком близко.

— Оливия, — тихо произнёс Роман, вырывая меня из задумчивости. — Я распорядился приготовить тебе ванну. А потом сделаю массаж.

Его слова были простыми, но в них звучала нежность, так не похожая на ту стальную твёрдость, без которой нам было не выжить все эти недели. В его глазах светилась тихая преданность, словно целебный бальзам смягчавшая саднящие раны моего сердца.

— Спасибо, — прошептала я.

Он кивнул, едва заметно улыбнувшись, и вышел проверить, готова ли ванна.

Оставшись наедине со своими мыслями, я поняла, что хочу большего, чем просто выживать. Я тосковала по его прикосновениям — не потому, что нуждалась в утешении, а потому, что они напоминали мне о жизни и любви среди надвигающихся теней.

— Любимая, — негромко позвал Роман из другого конца коридора.

Передо мной предстала роскошь, о которой в последнее время оставалось лишь мечтать. Над поверхностью большой медной ванны поднимался пар, лениво извиваясь тонкими завитками, словно манящие пальцы, приглашавшие меня подойти ближе. От воды исходило приятное тепло, и казалось, что оно уже успокаивает измученные мышцы, хотя я ещё даже не успела погрузиться в ванну.

— Разве в эту эпоху не принято, чтобы мужчины мылись первыми? — поддразнила я, приближаясь к ванне и слабо пытаясь пошутить. — А женщинам и детям достаётся грязная вода, верно?

Губы Романа изогнулись в ироничной улыбке.

— Возможно, — ответил он.

— Но мы не подвластны времени, любимая. Общественные условности существуют для тех, кто им подчиняется. А мы не из их числа.

Нас связывали собственные правила и потребности.

— Разумеется, ты всегда будешь на первом месте. Ты и наша малышка — самое важное, что есть в этом мире, — тихо произнёс Роман ровным, низким голосом, протягивая ко мне тёплые руки. Шершавые, но удивительно нежные, это были руки мужчины, пережившего бесчисленные бури. И я растаяла от его прикосновений.

Привычными, уверенными движениями он принялся расстёгивать пуговицы моего шерстяного дорожного платья, позволяя тяжёлой ткани мягко соскользнуть к нашим ногам. Меня окутал его знакомый аромат — пьянящее сочетание хвои и кожи, нахлынувшее словно успокаивающий бальзам. Слишком давно у нас не было таких мгновений наедине, и я наслаждалась тем, как его ладони скользили по моей коже, возвращая ощущение надёжной опоры в мире, который так часто грозил разлучить нас.

Следом соскользнуло шерстяное нижнее платье, его ткань землистых оттенков, такая привычная и уютная, больше не согревала меня, и теперь лишь прохладный воздух касался обнажающейся кожи. Последней преградой оставалась льняная сорочка. Роман снял её с особой осторожностью, словно разворачивал драгоценный подарок, которым давно мечтал завладеть. С каждым сброшенным слоем одежды меня всё сильнее опьяняло удивительное сочетание свободы и уязвимости. Чувства обострились, каждый вдох и каждое движение становились частью замысловатого, сокровенного танца.

С почти благоговейной осторожностью он развязал ремешки, удерживавшие мои клинки. Его пальцы двигались уверенно и спокойно. Казалось, он слой за слоем снимал с меня всё, что напоминало о наших общих испытаниях, чтобы добраться до женщины, скрывавшейся под этой тяжестью, — женщины, которую любил больше всего на свете.

— Какая же ты красивая, любимая, — прошептал он глубоким, бархатистым голосом, словно расплавленное золото облекли в мягкий бархат. Его пылающий взгляд медленно скользил по моему телу, разжигая жар, который растекался от щёк до самого низа живота. Мои руки инстинктивно потянулись к животу, всё ещё мягкому, хранившему следы материнства. Меня на мгновение охватила неловкость, но прежде, чем я успела что-либо сказать, Роман приблизился. В его голосе прозвучало обнажённое сочетание нежности и желания.

— Пиздец какая красивая, — повторил он с таким восхищением и тоской, словно бросал мне вызов — увидеть себя его глазами.

Я отбросила смущение, позволяя всепоглощающей волне желания захлестнуть меня. Каждой клеточкой своего существа я была глубоко, безумно влюблена в этого мужчину. Одно его присутствие заставляло сердце бешено колотиться, а руки — дрожать. Я не могла сопротивляться силе, притягивавшей меня к нему. Эта любовь поглощала меня целиком, пропитывала каждый уголок души, пока не оставалось ничего, кроме мучительной, обнажённой потребности в его прикосновениях, в его близости.