— Оливия, почему ты всё время прячешься по углам и избегаешь меня? — Голос Малика нарушил тишину, и в его словах слышалась обида. — Мы ведь семья. Мне не хватает наших разговоров.
Я отвернулась от окна, за которым последние лучи дневного света тщетно пытались пробиться сквозь сгущающиеся сумерки, и встретилась с Маликом взглядом.
— Семья. — Это слово оставило на языке привкус пепла. — Как мы можем говорить о семье, когда доверие исчезает быстрее призрака?
По лицу Малика промелькнула боль.
— Я знаю, что ты нашла кинжал Луны, — тихо произнёс он, приближаясь, но не нарушая разделявшего нас расстояния. — Знаю о Луне, о том, что она Рождённая временем. И Лазарус… Я знаю, что ты с ним встречалась.
У меня перехватило дыхание, брови взлетели вверх, и я ошеломлённо уставилась на него.
— Но… откуда? — запинаясь, выдавила я. Мысли заметались, окончательно запутываясь. — Никто не должен об этом знать, — добавила я, понизив голос почти до шёпота.
Малик и Роман обменялись взглядами, в которых, казалось, заключался целый невысказанный разговор.
— Роман рассказал мне, пока ты была без сознания. — Малик сделал несколько успокаивающих движений ладонями, словно пытаясь унять назревавшую бурю. — Прежде чем ты начнёшь возмущаться, любовь моя, вспомни вот что: я всегда был твоим союзником и защитником. Я уже давал тебе слово и готов повторить его снова. Я всегда буду заботиться о тебе, Романе и Луне. И буду защищать вас всех до последнего вздоха.
Он замолчал, давая словам время пробиться сквозь моё сознание, измученное подозрениями.
— Я понимаю, почему тебе так трудно доверять людям, но я на твоей стороне. Возможно, я далеко не ангел, но это не значит, что между нами не может быть доверия.
Его искренность затронула что-то глубоко внутри меня, понемногу ослабляя узлы сомнений, душивших моё сердце. Несмотря на бушевавшие подозрения, я прошептала:
— Я хочу тебе верить, Малик.
— Тогда давай начнём с честности, — предложил он. — Спрашивай о чём угодно.
Я медленно, глубоко вдохнула, пытаясь успокоить нервы, и решилась воспользоваться представившейся возможностью, пока она не ускользнула.
— Я уже спрашивала тебя об этом, но ты отказался отвечать. Что связывает Изабель с Матиасом и Бальтазаром? Я рассказывала тебе о своём сне, в котором Изабель, похоже, была с ними знакома. Но ты продолжаешь молчать. Почему? Мне необходимо знать.
Губы Малика изогнулись в загадочной улыбке, словно его позабавила какая-то шутка, понятная лишь ему одному.
— Ты начинаешь вспоминать, Оливия. Пока не всё, но воспоминания уже есть, где-то в глубинах твоего сознания.
— Тогда расскажи, что их связывает, — потребовала я, чувствуя, как нарастает раздражение.
Он покачал головой.
— Иногда нужно самой пройти определённый путь, чтобы понять смысл путешествия. Но кое-что я тебе всё-таки скажу: Бальтазар не всегда был тем чудовищем, каким мы знаем его сейчас.
— Не всегда был злодеем? — Я не смогла скрыть скепсиса в голосе.
— Нет, — ответил Малик. — У него были свои недостатки, да, но он не был злым по своей природе. Он совершил ужасные ошибки: пытался убить тебя, пытался сжечь заживо. Непростительные поступки. Именно Матиас сделал Бальтазара таким, какой он сейчас. И Алина тоже приложила к этому руку.
Сердце бешено колотилось от страха и любопытства. Паутина нашего прошлого была сложной и мрачной, а мне мучительно хотелось наконец во всём разобраться. Я снова отвернулась к окну, нуждаясь в небольшом пространстве, чтобы собраться с мыслями.
— Оливия? — Голос Романа вырвал меня из пучины размышлений, а его тёплая ладонь легла мне на плечо.
Я подняла на него глаза. Тревога в его взгляде отражала смятение, царившее у меня в душе.
— Вокруг нас столько тайн, — произнесла я, перекладывая Луну на другую руку. — Столько всего начинает всплывать наружу. И раз уж речь зашла о моей матери… Перед рождением Луны я случайно подслушала один разговор.
Роман напрягся, а его взгляд стал острым, словно клинок, обнажённый перед битвой.
— Что именно? — тихо спросил он, прекрасно понимая, что за стенами, украшенными роскошными гобеленами, могут скрываться чужие уши.
— Матиас и моя мать… — Эти слова оставили горький привкус во рту. Луна беспокойно зашевелилась у меня на руках, словно почувствовав напряжение. — Они разговаривали вполголоса в гостиной, когда я шла на кухню.
В углу комнаты Малик прислонился к дверному косяку. Я почти забыла о его присутствии, пока он не издал тихое цоканье языком, в котором, казалось, смешались скепсис и любопытство.
— Они меня не видели, — продолжила я. — Я слышала, как они строили планы против нас, Роман. Они говорили о контроле, о власти… и о предательстве.
Я подробно, слово в слово пересказала ему подслушанный разговор.
Роман стиснул челюсти, а глаза потемнели от нарастающего гнева, вызванного предательством.
— Мы знали, что никому нельзя доверять. По-настоящему никому. Но услышать, что во всём этом замешана твоя собственная мать…
— Это тревожно, но неудивительно, — заметил Малик. — Матиас всегда был мастером плести интриги, а твоя мать — настоящее воплощение зла.
— А может, всё наоборот, — пробормотал Роман.
Луна тихонько заворковала, пребывая в блаженном неведении о хитросплетениях интриг, грозивших опутать её будущее. Её едва слышное дыхание наполняло комнату невинностью, казавшейся почти беззащитной перед тяжёлым напряжением, давившим на нас.
— Как бы там ни было, — произнесла я, крепче прижимая к себе дочь, — мы должны быть готовы. Ради Луны.
Роман стоял у окна, и его силуэт вырисовывался на фоне тусклого, угасающего света вечерних сумерек. Отбрасываемые им тени длинными полосами тянулись по комнате, безмолвно отражая бурю, назревавшую у него внутри.
— Оливия, — произнёс он, возвращаясь ко мне. В его глазах застыла мрачная серьёзность, когда он протянул руку и взял мою ладонь. — Марселиус, находясь в бреду под действием Белладонны, говорил о зловещих предзнаменованиях. Он твердил, что Лазарус придёт уничтожить Сальваторе.
По позвоночнику пробежал ледяной холодок. Одно дело — подозревать об угрозе, и совсем другое — услышать, как о ней говорят вслух с такой уверенностью.
— Нам угрожает огромная опасность, — прошептала я, чувствуя, как осознание этой истины накрывает меня тяжёлым саваном.
— Я знаю. Лазарус, которого я когда-то знал как Гая, предупредил нас ещё в пещерах. С тех пор я ни на мгновение не терял бдительности. — Его голос понизился, и в привычной уверенности проскользнула нотка, подозрительно напоминавшая страх. — Когда Марселиус, полностью оказавшись во власти Белладонны, предсказал намерение Лазаруса, Матиас так сильно схватил меня за руку, что оставил следы. Словно сама мысль об уничтожении Сальваторе приводила его в ужас.
Сердце бешено колотилось, пока я пыталась осмыслить услышанное. Если Матиас боялся Лазаруса, значит, угроза была куда серьёзнее, чем мы предполагали.
— Значит, это правда. Никому нельзя доверять. — Я взглянула на Малика, который настороженно наблюдал за нами. — Кроме тебя, Малик.
— Именно, — подтвердил Роман. Он стоял твёрдо и решительно, словно неприступная крепость перед лицом неведомой бури, назревавшей за этими стенами. — Мы одни, Оливия. Только мы трое. Но мы вместе.
Между нами словно прозвучала безмолвная клятва — невысказанная, но столь же нерушимая, как древние заклинания, некогда переплетавшие судьбы и кровные линии. Какая бы тьма ни поджидала нас впереди, мы защитим нашу семью, нашу Луну. Казалось, сама комната затаила дыхание, признавая всю тяжесть принятого нами обязательства.
За окнами угасающие сумерки отбрасывали на землю длинные тени, сплетая их в изменчивые очертания, которые словно безмолвно замышляли что-то недоброе.
— А как же Рейна? — нерешительно спросила я, чувствуя, как в голос закрадывается сомнение. — Можем ли мы действительно доверять ей и Осману? Да, они нам помогли: Рейна — во время моих схваток, Осман — в таверне. Но ведь они совершенно внезапно появились в нашей жизни. Откуда нам знать, каковы их истинные намерения? Кто они на самом деле?
