Ворота поместья Матиаса распахнулись, словно предчувствуя наше отчаянное возвращение. За нами клубилась пыль, окутывая всё тревожным облаком, от которого становилось трудно дышать. Я выпрыгнул из экипажа ещё до того, как он остановился, и Осман тут же оказался рядом. Его лицо было мрачным.

— Малик говорил правду, — произнёс он негромко, но веско. — Он лишится своей силы. Все существа тьмы станут уязвимыми. Нам нужно возвращаться домой.

Его слова словно ледяная рука сжали моё сердце. Что будет со всеми нами, если во время затмения Малик ослабеет? И что, если именно во время затмения у Оливии начнутся роды?

Я ворвался в дом с Оливией на руках. Дверь с грохотом ударилась о стену, и звук эхом разнёсся по коридорам.

— Ли! — взревел я, и мой голос отразился от мраморных стен. Я мог сосредоточиться лишь на Оливии в своих объятиях — на тепле её тела и неровном движении груди при каждом поверхностном вдохе.

Ли вышел из гостиной, и его лицо исказилось от тревоги.

— Что случилось? — спросил он, переводя взгляд с Оливии на меня.

— Может, у неё начались роды? — Голос Эмили дрожал от напряжения. Она стояла рядом с Ли, нервно заламывая руки. — На восьмом месяце вполне можно родить ребёнка. Врач Марселиуса здесь. Пусть он её осмотрит.

— Пожалуйста, — выдавил я охрипшим от беспокойства голосом. Оливия в моих руках дышала часто, поверхностно и неровно.

Врач вошёл в холл с уже раскрытым медицинским саквояжем. Его осторожные руки двигались точно и уверенно, пока он осматривал её. Я затаил дыхание, следя за малейшим изменением выражения его лица в надежде увидеть хоть что-то обнадёживающее.

— Роды не начались, — произнёс он, и меня захлестнуло облегчение. — Но ей необходим постельный режим. Строгий постельный режим.

Его предписание повисло в воздухе, прозвучав одновременно как помилование и приговор. Оливии требовался не только отдых. Ей нужна была защита, особенно сейчас, когда приближалось затмение со всеми его угрозами. Но пока врач предписал постельный режим, и я прослежу, чтобы она его соблюдала. Ради неё самой и ради жизни, которую она носила под сердцем.

— Спасибо, доктор, — произнёс я, вновь переводя взгляд на Оливию. Её неподвижность скрывала бурю, которая, как я знал, бушевала внутри. Мы переживём и эту бурю вместе, как пережили все предыдущие. А я стану светом, который не позволит ей нас поглотить.

Я прошёл по узкому коридору к нашей спальне, прижимая к себе тёплое, хрупкое тело Оливии, которая неподвижно лежала у меня на руках. Осторожно опустив её на кровать, я позволил мягкому матрасу принять её тело. Её грудь поднималась и опускалась от поверхностного дыхания, но глаза смотрели на меня с прежним огнём и непокорностью.

— Роман, я не могу просто лежать здесь, — заявила она, пытаясь приподняться, несмотря на явное истощение. — Я с ума сойду, если меня запрут в четырёх стенах.

— Оливия, — произнёс я, твёрдо положив ладонь ей на плечо и мягко заставляя снова опуститься на подушки. — Тебе нужно отдыхать. Теперь речь идёт не только о тебе. Подумай о ребёнке.

Она раздражённо вздохнула и отвела взгляд.

— Отдых — это тихое безумие, Роман. Мне необходимо участвовать в происходящем. Я не могу оставаться в стороне.

Я присел на корточки возле кровати, заключив её ладонь в свои.

— Сейчас твоя сила заключается в стойкости, а не в действиях, — произнёс я.

Оставив её обдумывать мои слова, я вышел в полутёмный коридор. С каждым шагом тяжесть всего, что рушилось вокруг нас, давила всё сильнее. Когда я приблизился к соседней комнате, где лежал Марселиус, воздух стал казаться ещё тяжелее, пропитанный резким запахом трав и отчаянием.

Марселиус выглядел гораздо хуже, чем я представлял. Его лицо приобрело пепельный оттенок, а грудь тяжело вздымалась при каждом мучительном вдохе. Тело содрогалось от невидимых терзаний, которые никак не желали отпускать свою жертву. По другую сторону кровати над ним стоял Ли, и на его лице решимость смешивалась с отчаянием.

— Мне нужно перенести его в будущее, — без предисловий заявил Ли. В его голосе слышалась вся тяжесть отцовской любви, отчаянно сопротивлявшейся неотвратимому.

Следом за мной вошёл Матиас, наполнив комнату ощущением властности и тревоги.

— Что это за разговоры? Ты хочешь отправиться в будущее?

— Матиас, посмотри на него, — произнёс Ли, указывая на ослабевшее, дрожащее тело Марселиуса. — Ему необходима медицинская помощь. Такая, какую могут оказать в двадцать первом веке. У вас здесь есть магия и древние знания, но некоторые вещи способно дать только будущее.

— Чепуха, — возразил Матиас с непоколебимой уверенностью в низком голосе. — Я помог Малику пережить отравление Белладонной. Уж ты-то, Ли, наверняка способен сделать то же самое.

— Марселиус не Малик! — огрызнулся Ли. Его голос дрогнул, и сквозь гнев прорвалась едва сдерживаемая мука. — Он Рождённый временем, а не существо тьмы.

Матиас подошёл ближе, и по его лицу невозможно было ничего прочесть.

— С ним всё будет хорошо. Он поправится. Нам просто нужно время.

— Обещания не исцеляют больных, Матиас! — Голос Ли сорвался, обнажив всё его отчаяние. — Ты заверил Марселиуса, что под твоей защитой ему ничто не угрожает, а теперь посмотри на моего мальчика. Он болен, он умирает.

— Малик пережил отравление Белладонной благодаря тому, что я для него сделал, — с тихой настойчивостью произнёс Матиас, словно одни лишь эти слова могли отогнать мрачную реальность, представшую перед нами.

— Это не яд, который можно просто вывести из организма, — возразил Ли. — Ему нужно нечто большее, чем травы и заклинания. Он должен вернуться со мной в моё время, где медицина способна сделать то, чего не может здешняя магия.

Прежде чем Матиас успел ответить, тело Марселиуса сотряс сильнейший приступ кашля. На губах выступила кровь, а судороги заставили его отчаянно бороться за каждый вдох. Мы с Ли прижали его руки и ноги к постели, пытаясь удержать его неподвижно, не дать ему ускользнуть из этого мира.

Глаза Марселиуса внезапно распахнулись, обезумевшие от жара и страха. Его губы задрожали, и с них сорвалось единственное слово — хриплое, пугающее.

— Лазарус, — выдохнул он. Голос надломился, но имя рассекло воздух, словно клинок. — Он идёт… собирается уничтожить Сальваторе.

Я наклонился ближе, чувствуя, как сердце бешено колотится в груди. Имя Лазаруса пробрало меня до костей.

— Держись, Марселиус, — прошептал я едва слышно, обращая эту мольбу не столько к брату, сколько к самим небесам. — Мы спасём тебя. Ты должен бороться.

Рука Матиаса на моём плече казалась тяжёлой, словно нависшая грозовая туча. Его пальцы впились в меня с отчаянием, отражавшим панику в его глазах. Напряжение в комнате нарастало, пока он пристально смотрел на Марселиуса, чья грудь тяжело вздымалась от частого, прерывистого дыхания.

— Матиас, отпусти меня, — процедил я сквозь стиснутые зубы, извиваясь в попытке освободиться.

Он замешкался. На его бледной коже отчётливо проступили напряжённые сухожилия, прежде чем он наконец разжал пальцы. Рука ныла от силы его хватки.

Матиас шагнул к Марселиусу. Его лицо избороздили морщины тревоги, которые, казалось, с каждой секундой становились всё глубже.

— Марселиус, повтори, что ты сказал… Кто такие Лазарус и Сальваторе?

Я встал между Матиасом и Марселиусом, чувствуя, как сердце бешено колотится в груди. Лицо Матиаса напряглось от раздражения.

— Роман, — произнёс он тихо и сдержанно, хотя в голосе уже проскальзывало нетерпение, — Марселиус только что назвал несколько имён. Неужели ты не считаешь, что нам необходимо выяснить, кому они принадлежат? Возможно, от этого зависит наше выживание.

Я почувствовал, как в горле зарождается рычание, а инстинкт защитника пробуждается с неистовой силой.

— Оставь моего брата в покое, — прорычал я стальным голосом. — Ты что, не видишь, что он болен и умирает? Вот что должно быть для нас главным, а не какие-то имена, которые он случайно произнёс. Если эти имена настолько важны для тебя, почему бы не спросить Рейну? Возможно, она знает, кто они такие.